Дмитрий Емец 
Светлые крылья для темного стража

Мефодий Буслаев – 9

Аннотация

Незадолго до гибели повелитель мрака Кводнон написал на пергаменте имя преемника и запечатал его своей печатью. А когда после смерти Кводнона стали искать это завещание, оказалось, что оно исчезло. Волею судьбы, ибо ничего в духовном мире случайного нет, этот пергамент, а вместе с ним и эйдос Улиты, попал в руки Мефодия и Дафны. Эйдос Улиты уникален – он единственный сочетает в себе свет и тьму. Пергамент и эйдос ищет бывший приближенный Кводнона Спуриус. Он мечтает занять место Лигула и стать повелителем Мрака. Страшно представить, что произойдет, если Спуриус, разобравшись в тайне эйдоса Улиты, сумеет вселить мрак во все приходящие в мир эйдосы. Душа человека тогда станет творением не только Света, но и Мрака…

Дмитрий Емец
Светлые крылья для темного стража

Кто, наставляемый на путь любви, будет в правильном порядке созерцать прекрасное, тот, достигнув конца этого пути, вдруг увидит нечто удивительно прекрасное по природе, то самое, Сократ, ради чего и были предприняты все предшествующие труды, – нечто, во-первых, вечное, то есть не знающее ни рождения, ни гибели, ни роста, ни оскудения, а во-вторых, не в чем-то прекрасное, а в чем-то безобразное, не когда-то, где-то, для кого-то и сравнительно с чем-то прекрасное, а в другое время, в другом месте, для другого и сравнительно с другим безобразное. Прекрасное это предстанет ему не в виде какого-либо лица, рук или иной части тела, не в виде какой-то речи или знания, не в чем-то другом, будь то животное, земля, небо или еще что-нибудь, а само по себе, всегда в самом себе единообразное; все же другие разновидности прекрасного причастны к нему таким образом, что они возникают и гибнут, а его не становится ни больше, ни меньше, и никаких воздействий оно не испытывает. И тот, кто благодаря правильной любви поднялся над отдельными разновидностями прекрасного и начал постигать само прекрасное, тот, пожалуй, почти у цели.
Платон. Пир

Глава 1
Тринадцатый лишний

Кушай-кушай, Федора Егоровна!
К.И. Чуковский

Случаются вечера сонные, спокойные, которые мягко, без всплеска, без сопротивления, как перезрелый плод, падают в ночь. Бывают и другие вечера – буйные, напористые, когда даже тихие люди без повода срываются на крик, а в каждой третьей квартире всхлипывают форточки и грохают двери. И сложно сказать, в чем тут дело – в полнолунии, в атмосферном давлении, в положении звезд или в чем-то более глобальном, темном, что, скромно прячась за кулисами, пытается управлять всеми и вся.
Наконец выдаются вечера и третьего рода – внешне меланхоличные, тягучие, но скрыто напряженные, балансирующие на грани безумия. В такие вечера прыгают с балконов, рыдают в голос, перерезают вены, кусают подушки, делают предложение о вступлении в брак или пишут поэмы.
Вечер, в который возобновляется наш рассказ, был именно такого третьего рода.
Некий ранее не упоминавшийся суккуб русского отдела мрака Маракаратма, в облике стервозной шатенки с психологического факультета МГУ умыкнувший свой первый в жизни эйдос, на радостях гулял всю ночь. Он плакал, смеялся, глушил бокалами эйфорию, лез целоваться к сотрудникам правоохранительных органов, передразнивал Лигула и под утро был унесен в Тартар специально присланным за ним стражем. Больше о суккубе Маракаратме в Верхнем Мире никто не слышал.
Тухломон, за день принесший мраку четыре эйдоса, буднично зевнул, прилепил отклеившееся ухо и скромно улегся спать в выхлопной трубе автомобиля. Он надеялся, что за те две секунды, что он позволит себе отдохнуть, автомобиль не успеет завестись и уехать. И надежды его оправдались.
Улита сидела в резиденции мрака, за столом, который днем был завален бумагами и заляпан капавшей с печати кровью, и пожирала холодную курятину. Глаза ее светились в темноте, как у кошки. Что творилось у ведьмы внутри и о чем она думала, науке неизвестно, но курицу Улита раздирала решительно, почти с ненавистью.
На кожаном диване, поджав под себя ноги, сидел Петруччо Чимоданов, пахнущий кислой капустой и дорогим дезодорантом. Улита давно уже ничему не удивлялась. Можно быть чистюлей в одном и грязнулей во всем остальном. Например, не менять носки по три недели и два раза в день мыть голову.
Чимоданов был занят. Он расковыривал охотничьим ножом патрон двадцатого калибра. Отдельно он высыпал дробь, отдельно порох и отдельно отложил капсюль. Лицо у него при этом было приятно созерцательное. Глаза блестели, как у питекантропа, которому вместо камней предложили забросать мамонта ручными гранатами.
– Знаешь, что будет, если поджечь порох? – спросил он ведьму, задумчиво прокручивая колесико зажигалки.
– На одного дурака меньше, – понадеялась Улита.
– Неверно! Подчеркиваю: порох взрывается только в замкнутом пространстве. А так он просто сгорает, хотя и ярко, но без последствий, – нравоучительно сказал Чимоданов.
Он ссыпал порох на столовую ложку, поднес зажигалку и ойкнул, когда всплеснувшее белое пламя обожгло ему кончик носа. Дальше этого дело не пошло. Порох действительно не взорвался.
– Н-но! Без фокусов! Помни, кто я и кто ты! – укоризненно сказал ложке Чимоданов.
Ложка осознала свое ничтожество и промолчала. Петруччо подул на нее и встал.
– Ну я пошел!
– Куда? – лениво поинтересовалась Улита.
– Хочу попытаться выплавить свинец, – пояснил Чимоданов и, мечтательно улыбаясь, уединился с дробью.
За Петруччо, прихрамывая, бежал Зудука с капсюлем. Оба – и Зудука, и его хозяин – выглядели довольными. Они существовали в мире заданных координат, где все было расписано заранее, все расставлено по полочкам. И в этой заданности было величайшее успокоение.
– Сил моих нет! Я кипю, бесюсь и туплею! Если Эссиорх не вернется в самое ближайшее время, я кого-нибудь съем! – ни к кому не обращаясь, вполголоса сказала Улита.
Пытаясь избавиться от назойливых мыслей, ведьма потрясла головой и с недоумением уставилась на обглоданную куриную ножку, не понимая, откуда она взялась у нее в руке.
– Человек не должен ни к чему привязываться. Он должен любить, бешено любить, всей душой, но не привязываться. Ты поняла это, дура? – сказала Улита не то куриной кости, не то кому-то еще.
Здесь же, неподалеку, Мошкин сотворил ледяную розу и окутал ее пламенем. Пламя плясало на четких гранях цветка, который, хотя и истекал слезами, мистическим образом не таял. Мошкин смотрел на розу, и в душе у него что-то болезненно перекручивалось, будто душа была мокрым полотенцем, а он отжимал ее руками. Евгеша был юн, красив, силен, но сомневался в себе, как сомневается в выигрыше неопытный игрок в двадцать одно, которому разом пришли три семерки.
Ната стояла перед зеркалом, чья серебряная рама закручивалась в форме двух бодающихся козлов. Из стеклянных глубин на нее печально взирали три белых офицера, некогда застрелившихся перед этим зеркалом из одного револьвера, который валялся здесь же, у их ног. Вихрова злилась и шипела на офицеров, чтобы они не маячили. У нее уже второй день чесался подбородок, и она хотела понять, не вскочило ли на нем что-нибудь.
Однако офицеры не уходили. Один – совсем молоденький подпоручик с запекшейся на виске кровавой запятой – подавал Нате умоляющие знаки, точно пытаясь сообщить ей нечто важное. Остальные двое не двигались и только смотрели. Однако Вихрова не расположена была беседовать с неприкаянными духами.
– Ну разве я не хороша? – спросила она у самой себя и сама себе ответила: – Да, будем откровенны: внешность заурядная. Но что это меняет? Всякой женщине нужна прежде всего норка, все, что в норке, и хотя бы немного личного счастья… Не так ли? Допустим даже не так, но опять же: что это меняет?
Ната пристально всмотрелась в зеркало и, поморщившись, подозвала Мошкина.
– Эй! Поди сюда! – велела она – У меня что-нибудь есть на подбородке?
Евгеша послушно подошел и посмотрел глазами раненой лани. Он давно пережил свою любовь к Нате, однако старая любовь, пусть даже угасшая, всегда равно отдается тупой и мучительной болью.
– Да, есть, – сказал он, вглядываясь в круглый кошачий подбородок Вихровой.
Ната досадливо поморщилась. Ее подвижное лицо пошло мимическими морщинами – странными, несимметричными, но бесконечно привлекательными. Взгляд Мошкина застревал в них, как в паутине. Евгеша силой заставил себя зажмуриться. Да, кобра не умрет от укуса кобры, магия не подействует на того, кто родился с Вихровой в один день, но все же несколько мучительных ночей обеспечено.
– Сама чувствую, что есть. Конкретнее, Евгений! Конкретнее! Опиши, что ты видишь! – нетерпеливо потребовала Вихрова.
– Красное пятно! – сказал Евгеша, осторожно, как больная сова, приоткрывая один глаз.
– Большое?
– Примерно с десятикопеечную монету. А большое или нет – не знаю, – сказал Мошкин, привычно обходя конкретные суждения.
Ната с ненавистью поскребла подбородок.
– Вот и я его вижу. Второй день уже чешу. Что это такое может быть, а? Не знаешь?
Но Мошкин знал только, что это красная точка.

* * *

В тот же вечер Ирка сидела в «Приюте валькирий», слушала, как дождь скребет мокрым ногтем по крыше, и разглядывала старые фотографии. Гора Ай-Петри на крымском снимке показалась ей прилипшей крошкой хлеба, и она машинально подула, пытаясь убрать ее. Зрение у Ирки было неважное, сточенное ночным чтением с монитора. Лишь когда в руке у нее появлялось копье и она без остатка становилась валькирией, зрение обострялось до невероятных пределов. Но это было уже другое зрение.
Антигон без дела шатался по «Приюту валькирий», заглядывал в пустые чашки, топал по половицам, тревожа мышей, и громко распевал.
– Ты не мог бы культурно заглохнуть? – попросила Ирка.
Голос у Антигона был ужасный и напоминал скрип тележного колеса.
– Это моя любимая песенка! Мне пела ее мама! – обиделся Антигон. – Золотые были времена! Она пела, а я слушал! Лежал на траве, высовывал язык, ждал, пока на него сядет бабочка и… ам! Или другой вариант: прицеливаешься и…
Перед глазами у Ирки мелькнул липкий, длинный язык.
– Мимо! А ведь когда-то получалось! – разочарованно сказал Антигон, провожая глазами улетающую муху.
Внезапно люк «Приюта валькирий» с хлопком откинулся, и в него просунулась незнакомая физиономия. Большое, обветренное, довольно плоское лицо. Светлый ежик волос, таких густых, коротких и жестких, что их с ходу можно было пускать на зубные щетки. На могучих скулах играл румянец свекольной яркости.
– Ты кто? – спросила Ирка, но еще прежде, чем получила ответ, по румянцу узнала оруженосца Хаары.
– Хозяйка приглашает вас на день рождения! – сообщил оруженосец.
Его круглая голова торчала из люка, как лежащий на грядке арбуз.
Ирка изумилась, точно забитый, мешковатый троечник, которого приглашает в гости самая популярная в классе девчонка. И троечник пугается, не зная, чем объяснить эту внезапную милость. Кого в гости, меня? А сознание уже подозрительно щелкает на счетах, перебирая варианты. Может, подвох? Может, некому подсунуть на стул сковородку с яичницей? Или дадут левый адрес и после звонка из однушки в панельном доме навстречу ему вылетит рой из семидесяти сердитых корейцев, последователей Джеки Чана?
– Я же валькирия-одиночка! – осторожно напомнила Ирка.
– Да хоть водолаз! Мне сказано: зови в гости. Вот я и зову! – непреклонно заявил оруженосец.
Ирка подозрительно уставилась на посланца Хаары, однако тот только скалился и молчал. Зубы у него были белые, широкие.
– Когда? – спросила Ирка.
Ответ удивил ее еще больше.
– Да прямо сейчас. Все уже собрались. Идемте, я покажу дорогу! – сообщила торчащая из пола голова и куда-то укатилась.
«Ну раз все, тогда понятно! Значит, меня за компанию. Типа всех так уж всех!» – сообразила Ирка, испытывая странную смесь обиды и облегчения.
На сборы у нее ушло не больше пяти минут. Все эти пять минут оруженосец проболтался на канате, не желая ни ждать внизу, ни забираться наверх. Таким странным образом выражалась у него спешка.
– Чего так долго-то? – гундосил он из-под пола.
Ирка плохо представляла, как они будут втроем телепортировать, и если не втроем, то куда денут оруженосца, однако о телепортации, как оказалось, речь и не шла.
На одной из асфальтированных аллей Лосиного Острова была припаркована старая иномарка-универсал с тонированными стеклами и лихо торчащей антенной, похожей на тараканий ус. На бампере белела большая наклейка: «ВОВАН».
– Вован – это кто? – спросила Ирка.
Оруженосец молча ткнул себя пальцем в грудь. Ирка смутилась.
«Могла бы и сама догадаться! Не такая уж сложная логическая задача», – выругала себя она.
Магнитола, усиленная сзади двумя здоровенными колонками, гремела и чихала музыкой. Под резину стекла были вставлены диски, якобы путавшие милицейские радары, а на деле мешавшие лишь обзору.
– Садись сзади! У переднего сиденья спинка хрюкнулась! – сказал оруженосец.
– Почему хрюкнулась?
– Таамаг подвозил, – мрачно поведал Вован.
Ирка послушно попыталась сесть сзади, но там уже все место занимала здоровенная бита. Рядом с битой лежал аккуратный мячик.
– А мяч зачем?
– Чтоб дяди с палочками поверили, что я бейсболом занимаюсь! – пояснил Вован, перебрасывая биту в багажник.
– А ты занимаешься?
Свекольную голову вопрос привел в восхищение.
– Занимаюсь! Гы-гы-гы! Прям с утреца начинаю и пока комиссионеры не кончатся! – повторяла она и тогда, когда они уже мчались по ночному городу.
Вован гнал как сумасшедший. Дряхлая иномарка грохотала и лязгала, крайне удивленная своей прытью. Оглушенный музыкой Антигон подпрыгивал на заднем сиденье, при поворотах врезаясь в дверь, предусмотрительно украшенную наклейкой «Место для удара головой». Раньше Ирке казалось, что подобные наклейки бывают только в маршрутках. Оказалось же, что они актуальны везде, где рулят Вованы.
Чтобы никуда не улететь, Ирка упиралась руками в крышу. Она не уставала удивляться, каким образом у спокойной Хаары, которая казалась воплощением порядка и аккуратности, в оруженосцах мог оказаться такой вот Вован. Вот уж точно: противоположности притягиваются хотя бы для того, чтобы дать друг другу в рыло.
Минут через двадцать машина свернула во двор и резко затормозила. Сияющий Антигон перелетел через сломанную спинку сиденья и, чпокнувшись в лобовое стекло, блаженно заулыбался.
– Ну че? Вылазить будем? Приехали ваще-то! – прогудел Вован, с усилием выдавливая наружу свой нехилый торс.
Ирка и сама догадалась, что приехали. Машина стояла в заставленном автомобилями дворе шестнадцатиэтажки.
Вован решительно надавил негнущимся пальцем код и втиснулся в подъезд. Только в кабине лифта Ирка осознала, какого он громадного роста. Валькирия-одиночка была ему примерно по грудь. Антигон же вообще терялся где-то в нижнем ярусе, как подлесок в глухом бору.
Кикимора, в острой форме страдавшего комплексом Наполеона, данный факт оскорблял. Он пыхтел, подпрыгивал и нарывался на драку. Бесполезно. Вован улыбался и демонстрировал полнейшее миролюбие, даже когда Антигон заявил, что булавой поотшибает все пальцы у него на ногах.
Ирка не заметила, на какой этаж они поднялись. Но довольно высоко, потому что лифт ехал долго. Ирка рада была любому промедлению: она побаивалась вот так вот сразу оказаться среди остальных валькирий.
Вован повернул ключ в замке.
– Чего встали? Проходите! – пригласил он.
Нервничая, Ирка заранее растянула мышцы лица в приветливой улыбке. Когда дверь распахнулась, она выстрелила улыбкой в пространство и… промахнулась. Это оказалась всего лишь общая дверь на площадку, где было три квартиры. Ирка увидела два спортивных велосипеда, детскую коляску и санки.
Антигон немедленно забрался в коляску. По размерам он вполне подходил, вот только рыжие бакенбарды и пористый алкоголический нос несколько искажали идеалистическую картину безоблачного детства.
– Это ваше, что ли, хозяйство? – с вызовом спросил он у Вована, кивая на коляску.
Вован поскреб пальцем висок. Соображал он явно медленнее, чем рулил.
– Соседей! Наше вот! – сказал он и, открывая еще одну дверь, ткнул пальцем в стоящие рядом горные лыжи.
– Кто катается? Ты? – усомнился Антигон.
– Хаара. Я так, чуток! – пояснила свекольная голова, произнося имя хозяйки с неожиданным благоговением.
Опасаясь и во второй раз выстрелить улыбкой в пустоту, Ирка обошлась тем, что, встав на цыпочки, высунула голову из-за плеча Вована. И снова ошиблась. Теперь улыбка пришлась бы кстати.
Валькирия разящего копья встречала Ирку в коридоре. Странно было видеть ее без нагрудника, копья и щита в вечернем элегантном платье. Хаара была хрупкой и изящной, с тонкими руками, которые показались бы даже слабыми, не будь их движения так быстры и решительны.
– Брысь, Вован! Ты слишком громоздкий для нашего коридора! – приказала Хаара, мягко отстраняя оруженосца.
Вован послушно вдвинулся плечом в вешалку и сел на задумчиво хрустнувшую полку для обуви. Ирка и Хаара оказались лицом к лицу.
– Ну наконец-то! Добрались без приключений? Рада, что ты пришла! – сказала Хаара и потянулась к Ирке, явно чего-то ожидая.
Ирка растеряла все слова и вместо улыбки изобразила запоздалую лицевую судорогу. Так и не дождавшись поцелуя, Хаара отстранилась. В руках у нее был огромный букет роз. Увидев розы, Ирка внезапно осознала, что явилась без подарка.
– Слушай, а у меня вот ничего нет! Я узнала про день рождения совсем недавно и… – забормотала она, краснея.
Хаара отмахнулась с великодушной небрежностью. Примерно так отмахивается важный дядя, директор департамента, когда сын его подчиненного пытается подарить ему на юбилей обсосанную конфету, только что вытащенную изо рта.
– Какая ерунда! Проходи в комнату! Кстати, ты в курсе, что от тебя пахнет гарью?
Ирка растерялась.
– Гарью? А-а, это дым! Мы с Антигоном мусор жгли! – догадалась она.
– Вот как? Интересно. А что за мусор? – вежливо заинтересовалась Хаара.
– Ну я же в лесу живу. Народ пикники на поляне устраивает, а за собой не убирает. Мы с Антигоном вчера собрали все в кучу и подпалили… Что, сильно пахнет? – встревожилась Ирка.
Она запоздало сообразила, что после сжигания мусора полезно бывает переодеться или хотя бы помыть голову, особенно если тащишься на день рождения.
– Ничего, терпимо! Дым – это еще не самое страшное! – великодушно заверила ее Хаара, вновь подставляя ей для поцелуя щеку.
На этот раз Ирка оказалась сообразительнее. Щека валькирии разящего копья была крепко-прохладной, как только что вымытое яблоко. Ирка честно поцеловала ее, в то время как сама Хаара ограничилась тем, что чмокнула воздух.
Целуя валькирию, Ирка попутно с удивлением обнаружила, что она выше на полголовы. Вот только никаких преимуществ рост Ирки ей не давал. Он лишь подчеркивал, что она еще неуклюжий сутуловатый подросток, отчасти даже гадкий утенок, а Хаара – состоявшаяся и уверенная в себе женщина.
– Ай! – крикнула вдруг Ирка, невольно повисая на валькирии разящего копья и грудью ощущая шипы букета.
Причина этого поступка была проста как чертеж табуретки: Ирку бесцеремонно протаранили сзади. Засидевшийся в коляске Антигон, которому она загораживала дорогу, с разбегу боднул ее головой в спину. Протолкнувшись в тесный коридор, кикимор уселся на пол и, ни на кого не обращая внимания, принялся растирать ласты.
– Отдавили в лифте, гадики позорные! Никакого уважения к старости! Всех покрошу, один живой останусь! – бубнил он.
Хаара с холодным удивлением воззрилась на Антигона. Уяснив, что именно барахтается на полу, она сочла это существо недостойным персональной разборки и перевела укоризненный взгляд на Ирку. Заметно было, что паж, толкающий хозяйку, являлся для нее зрелищем новым и шокирующим. Больше Хаара поразилась бы только, если бы ее собственный ботинок залаял и укусил ее за ногу.
– Что это за дела? Что ты ему позволяешь? – накинулась она на Ирку.
– Он… э-э… вообще-то хороший! Просто не подумал, – попыталась оправдаться Ирка.
– Не сомневаюсь, дорогая. Некоторые головы не способны думать. Все же лучше сразу указать нежити на ее место. Дрессировка, дрессировка и еще раз дрессировка! Мой Вован огреб бы за такое по полной программе! – заверила ее Хаара.
– Да, но Антигон этого и добивается! – несмело заикнулась валькирия-одиночка.
– Чего этого?
– Ну трепки… – сказала Ирка, ощущая себя глобальной дурой.
– Значит, трепка должна быть такой, чтобы ему больше не захотелось! Если кто-то сомневается, что такая трепка существует – пусть обратится ко мне! – отрезала Хаара.
Антигон заспорил было, но встретил взгляд голубых, очень ясных глаз и притих, как застреленный зайчик. Ирка осознала, что Хаара построила бы ее кикимора в два счета. Причем построила бы, даже не прилагая чрезмерных усилий. Ей стало совестно, что она такая бестолковая и недисциплинированная.
На ее счастье кто-то позвал Хаару из комнаты. Показывая, что разговор окончен, валькирия разящего копья еще раз улыбнулась Ирке, повернулась к ней спиной и пошла к гостям.
– Еще раз с днем рождения! – сказала Ирка спине Хаары.
Хаара, не оборачиваясь, равнодушно дернула лопатками.

* * *

Ирка выждала в коридоре, набрала полную грудь воздуха и, как человек прыгающий с вышки в ледяную воду, шагнула в комнату. На пороге она громко поздоровалась, глядя на люстру, и лишь после этого набралась храбрости, чтобы опустить взгляд. Она увидела длинный стол, вокруг которого столпились все возможные стулья и табуретки. Сам стол был предельно сдвинут к дивану, в благом стремлении разместить максимальное число гостей.
На подоконнике устроилась смуглая Радулга, худая, гибкая как танцовщица, с распущенными смоляными волосами. Короткий рубец на ее щеке сейчас был почти не заметен. Встретившись взглядом с Иркой, Радулга мимолетно кивнула и сразу отвернулась.
Валькирия золотого копья Фулона с дивана благодушно наблюдала за тем, как ее оруженосец открывает шампанское. Ирке Фулона улыбнулась приветливо, но нейтрально, как директриса школы новой ученице, которая, прячась за родителями, проскользнула к ней в кабинет.
Ирка стала пробираться вдоль стены, взглядом отыскивая место, где можно сесть. Пока что такого места не обнаруживалось.
На противоположном конце стола царила томная и странная Ламина, валькирия лунного копья. При первой встрече с любым мужчиной она любила ошарашить его словами: «Юноша, вы мне снились!» И неважно, было юноше семнадцать лет или восемьдесят семь. Другие валькирии нервничали, когда она разговаривала с их оруженосцами. В данный момент Ламине никто не снился. Она сидела у шкафа и ела бутерброд с красной рыбой, изредка прерываясь, чтобы медленно облизать горячие губы.
Ближе к середине стола в кресле утопала Таамаг, мощные телеса которой грозили взорвать изнутри спортивный костюм. Чтобы заставить Таамаг надеть платье, потребовалась бы вся златокрылая рать. Таамаг скромно обсасывала куриное крылышко и перелистывала случайно прыгнувший ей в руки иллюстрированный журнал.
Когда ей на глаза попадалась фотография мужчины – безразлично какого: актера, спортсмена, художника или скромного приемщика пункта проката водных велосипедов – Таамаг непременно вздыхала и гудящим басом произносила: «КЫкой краса-а-фффчик!» Даже если мужчина был уродлив как Лигул, Таамаг не позволяла себе усомниться.
– Глаза умные! А пальцы как у пианиста! – заявляла она.
Да, к мужчинам Таамаг относилась великодушно. Зато женщин терпеть не могла. Вот и сейчас, случайно обнаружив в журнале очередную финалистку конкурса красоты, она долго разглядывала ее, после чего сквозь зубы процедила:
– Смотреть противно! Горилла мускулистая! Руки до колен! И что они в ней нашли?
Ирка невольно засмеялась. На месте Таамаг она воздержалась бы от подробных описаний. Уж больно они отдавали самокритикой. Таамаг резко повернулась к ней, едва не развалив кресло. В ее зрачках плескал огонь.
– Ты что-то хочешь сказать, одиночка? – с угрозой произнесла она.
Ирка торопливо замотала головой и, метнувшись в сторону, вклинилась между Ильгой и Холой – валькириями серебряного и медного копья. Без доспехов Ильга и Хола походили на холодных офисных красоток из представительства безмерно крутой нефтяной компании. У обеих непрерывно звонили телефоны, однако сами они на звонки не отвечали, а отвечали оруженосцы – тоже очень офисного вида, в дорогих костюмах и белоснежных рубашках с галстуками. Те хорошо поставленными голосами извинялись, что хозяйка подойти не может, и интересовались, что передать.
Рядом с Ильгой и Холой пропахшая костром Ирка ощутила себя совсем неуместной и стала озираться в поисках угла, куда можно забиться.
– Иди сюда! Да иди же! – вдруг радостно завопил кто-то.
Ирку дернули за руку. Она увидела Бэтлу и ее оруженосца. Вместе они занимали не два, а целых три сдвинутых стула. Бэтла еще не бралась всерьез за еду, только разогревалась и шевелила бровями, а к ней, как верная рать, уже сами собой сдвинулись все тарелки и салатницы. Ее упитанный оруженосец, опасавшийся при других валькириях в полной мере проявить свой аппетит, ограничивался тем, что вилкой гонял по тарелке горошину. Изредка он нырял под стол, будто для того, чтобы завязать шнурок, и ел там макароны «Макфа» из термоса. Параллельно, пользуясь моментом, сострадательная Бэтла незаметно спускала ему под стол бутерброд-другой.
– Не удивляйся! Это я заставила Хаару тебя позвать! – сообщила Бэтла и, спохватившись, что это звучит не слишком вежливо, торопливо пояснила: – Я думаю, пришла пора наплевать на глупые обычаи и поддерживать нормальные отношения! Одиночка – не одиночка, кого это волнует?
– Хаара тоже так считает? – поинтересовалась Ирка.
Бэтла яростно мотнула головой и с таким негодованием вонзила вилку в сардельку, что во все стороны полетели жирные брызги.
– Нет! Вообрази: наша дамочка убеждена, что идиотский закон, предписывающий держаться от одиночки подальше, имеет некий смысл. Она твердит, что если обычаи валькирий раз за разом нарушать, последствия будут самые непредсказуемые! – заявила она.
– Вот именно! – подтвердила Ильга, бесцеремонно вмешиваясь в их разговор. – Законов валькирий не так много, но все они глубоко не случайны! Если мы в чем-то не видим логики – еще не означает, что логики нет!
Бэтла с задором уставилась на «замороженную красотку», как она дразнила Ильгу. Валькирия сонного копья уже выпила два бокала шампанского и была настроена воинственно.
– А как тебе такой закончик, Ильгочка? «Валькирия не должна использовать свои возможности в собственных интересах », – процитировала она. – Нехило, а? А глубины-то сколько! А логики так вообще завались!
Ильга смутилась и поспешила лично ответить на очередной телефонный звонок. Рука ее оруженосца, уже протянутая за мобильником, удивленно повисла в воздухе.
– Отдыхай, трубконосец! Ты уволен! – насмешливо сказал ему оруженосец Бэтлы.
Отутюженный паж Ильги молча отвернулся.
– Знаете, чем я, бестактная, глупая и ленивая, глобально отличаюсь от той же Ильги? – громко, на весь стол произнесла Бэтла. – Вот самый тупой и от фонаря взятый пример: надо вскопать пару соток земли на даче и посадить картошку. Я беру первую попавшуюся лопату – пусть неудобную и ржавую, и, зевая, ужасно медленно и неохотно, но все же перекапываю землю, закидываю картошку, и дело худо-бедно сделано…
– Сделано криво и косо, – процедила Ильга, ненадолго оторвав трубку от уха.
– Ну пусть так! Пусть криво и косо, но картошка вырастет! – великодушно согласилась Бэтла. – А что сделает Ильга? Она подойдет к вопросу чудовищно серьезно. Купит десять книг по агрономии и прочтет их от корки до корки. Затем потащится в лучший дачный магазин Москвы и там два часа будет донимать консультанта вопросами, какая лопата максимально подходит для дерново-подзолистого грунта с залеганием глины на глубине семнадцати сантиметров. Консультант этого, понятно, знать не будет. Попытается соврать и сбагрить первую попавшуюся лопату, но негодующая Ильга его раскусит и соберет рядом с собой весь магазин, вплоть до директора.
– Ну и что? Существуют же права покупателя! – не выдержала Ильга.
– Вот об этом и речь! – охотно закивала Бэтла. – И всем, включая директора, ты прочтешь нотацию, что они ничего не смыслят в собственном товаре и вообще все они, равно как их дедушки и бабушки, глубинные наследственные неудачники. И горе тому, кто тебе возразит! Но вот самая правильная лопата куплена, равно как куплен и самый правильный картофель, выписанный из Бразилии. Картофель, естественно, привитый против вредителей и вызывающий у колорадского жука муки совести. И вот с картофелем и лопатой наша Ильгочка попрется на участок и внезапно обнаружит, что, пока она читала агрономические книжки, наступил февраль, и надо не картошку сажать, а снег чистить… Но снег Ильга чистить не будет. Несерьезно делать это без надлежащей подготовки. Она купит двадцать книг про уборку снега и отправится все в тот же злосчастный магазин покупать самую правильную лопату для снега… Разумеется, дело будет уже поздней весной, потому как двадцать книг за минуту не прочитаешь. Увидев тебя издали, директор магазина спрячется за мешки в отделе удобрений, а консультанты с воплями разбегутся кто куда.
Таамаг расхохоталась так, что закачалась люстра. К ней присоединились еще несколько валькирий. Было заметно, что с Ильгой Бэтла попала в точку.
– Все же было бы лучше, если бы ты не делала все криво и косо, Бэтла! – сквозь смех выговорила Фулона.
Ильга предпочла сделать вид, что всецело поглощена телефонным разговором. В глубине души она не понимала, почему ее стремление делать все вдумчиво и по правилам так раздражает остальных.
Ирка слушала, как Ильга говорит по телефону – приветливо, будто дружески, но вместе с тем через бронированное стекло дистанции. Четко и спокойно, как фехтовальщик, она удерживала собеседника на расстоянии, при необходимости повисая на нем цепко, как бойцовский пес.
В сам текст Ирка не вслушивалась, улавливая все на уровне интонаций. Мешал шум за столом, да и разговор был скучный – что-то про поставки, проценты и сроки оплаты. Очень и очень странный разговор для валькирии, которой положено думать только о битвах света и мрака.
Ирка даже испытала легкое, почти дружеское разочарование, похожее на разочарование, которое постигло ее лет в девять. Тогда, еще на коляске, она оказалась в гостях у боготворимой учительницы русского языка и услышала, как учительница шипит на мужа, который вместо майонеза купил маргарин.
«Если хочешь любить и уважать человека – не узнавай его слишком близко. Ну или люби несмотря ни на что, не ставя условий для любви. Тот, кто соглашается любить только совершенное, на самом деле не любит никого и ничего», – сказала ей вечером Бабаня, когда Ирка, едва не плача, рассказала ей про учительницу.
Кто-то подошел к Ирке и остановился рядом с ее стулом. Ирка увидела загадочную валькирию лунного копья Ламину. Темноволосая, раскосая, с широкими несимметричными скулами, с несколькими небольшими, неясного происхождения рытвинами на лице (ожоги, оспинки, следы сошедших прыщей?) Ламина напоминала диск луны в то тревожащее полнолуние, когда умные матери завешивают окно шторами.
Ламина стояла и смотрела на Ирку. Смотрела не враждебно, но настолько непонятно, что Ирка забеспокоилась. Валькирия лунного копья была единственной, в чьем отношении к себе Ирка пока не определилась.
Ирка не склонна была к самообману и трезво осознавала, что среди валькирий у нее есть противники – Филомена, Таамаг, Радулга и союзники – Бэтла, Гелата, отчасти Фулона. Кроме того, существуют нейтралы: Ильга, Хола, возможно, Хаара. Хаару Ирка перенесла в нейтралы только что, приглядевшись к ней. Прежде она числила ее в противниках. И, надо признать, переложив эту карточку из одного ментального ящика в другой, она испытала облегчение.
И только в одной Ламине Ирка до сих пор не разобралась. Кто она – нейтрал, враг, друг? Ламина надежно ускользала от классификации, как ускользает от нее луна. Какая она? Круглая, половинчатая, узкий серп? И что скрывается там, с другой, всегда темной ее стороны?
– Вечер добрый, одиночка! – произнесла Ламина, нарушив молчание.
В руке она держала пустой бокал и задумчиво водила по стеклу влажным пальцем, вслушиваясь в возникающий звук.
– Добрый вечер! – поздоровалась Ирка, ловя себя на том, что голос у нее прозвучал испуганно.
– И как тебе здесь? Не разочаровалась? Ты представляла нас несколько не такими, не так ли?.. Небось ожидала увидеть у всех голубиные крылышки? – поинтересовалась Ламина.
Глаза ее были прищурены и дробно мерцали осколками зеленого, как у кошки, которая ночью выходит из-под кровати в комнате, слабо освещенной сквозь тюль уличным фонарем.
Ирка задержалась с ответом.
– Можешь не говорить. Новички склонны представлять свет белее и беззубее, чем он есть. И лишь представить всю черноту мрака у них все равно не хватит воображения, – сказала Ламина и посмотрела на Ирку сквозь бокал.
Лицо у нее при этом стало такое, точно Ламине было безумно интересно, останется ли Ирка Иркой или превратится в нечто совершенно иное, сокрытое от обычного зрения.
– Валькирии не свет. Они лишь слуги света, – осторожно сказала Ирка, всматриваясь сквозь бокал в увеличившийся, выпуклый, затуманенный стеклом глаз Ламины.
– Спасибо, что напомнила. А то мы, знаешь, могли размечтаться и забыться, – заметила Ламина, но опять же ирония была совсем не очевидна. Напротив, голос валькирии прозвучал грустно. Луна редко бывает веселой. Это не ее стихия.
– Давно хотела спросить тебя кое о чем, если ты не возражаешь… – невинно продолжала Ламина.
Ирка напряглась.
– Да, пожалуйста…
– Ты хочешь сказать, что искренно мне ответишь? Не соврешь?
– Смотря на какой вопрос, – сказала Ирка.
Внутри у нее все застыло.
Ламина усмехнулась. Выражение ее лица стало еще более отрешенным.
– Ничего личного или, во всяком случае, интимного… – мягко начала Ламина и вдруг резко выбросила вопрос: – Как поживает твое копье?
– Мое копье? Нормально, – с недоумением сказала Ирка.
Отвечая, она почувствовала, что разговор за столом смолк и теперь на нее смотрят все валькирии и их оруженосцы. Наблюдают с нетерпеливым, сосредоточенным и, пожалуй, озабоченным любопытством.
– Что, действительно нормально? И ты ничего не замечала? Вообще ничего? – вкрадчиво спросила Ламина.
– Нет, – ответила Ирка растерянно.
Она попыталась припомнить, не сотворила ли она в последнее время что-нибудь такое со своим копьем, что могло бы вызвать осуждение валькирий. Нет, кажется, не сделала да и вообще давно его не вызывала. Тренироваться одной, без понуканий Багрова, ей, признаться, было лень.
– А почему ты спросила про копье? – набравшись смелости, поинтересовалась она у Ламины.
Уклонившись от ответа, валькирия лунного копья протянула руку.
– Если все в порядке, так материализуй его! Вызови! Я хочу взглянуть сама! – потребовала она.
Ирка хотела послушаться, но внезапно кто-то громко, даже грозно окликнул:
– ЛАМИНА!
Ирка и Ламина разом обернулись.
Это был первый случай, когда Ирка видела Фулону разгневанной. У ее рта залегли решительные морщины. Ирка внезапно осознала, что валькирия золотого копья гораздо старше, чем она, Ирка, представляла.
– Ламина, я уже говорила тебе и хочу повторить еще раз. Девочка ничего не знает и ничего не должна узнать! Во всяком случае, от тебя!  – ледяным тоном произнесла Фулона.
В ее голосе было столько власти, что Ламина уронила бокал. Тут невольно представляется нечто синематографичное – стеклянная размазанная молния, краткий, бесконечно жалобный звон, возможно, капля крови, но, увы… ничего этого не было. Проза жизни глушит надежды ломом, завернутым в пыльную штору бытия. Бокал зацепил стол и благополучно съехал на ковер по скатерти, сохранив хрупкую жизнь.
В этот момент кто-то радостно и шумно прогрохотал по коридору. Из кухни примчалась хозяйственная Гелата, которая даже в гостях не усидела за столом и ушла делать салаты. Попутно она успела накричать на своего оруженосца, который ухитрился влезть в ванную и попрыскаться дезодорантом Хаары. Это был тот самый здоровяк, который в квартире у Гелаты упорно вбивал свои гулливерские ноги в тапочки-зайчики.
Гелата тащила его за руку, как гневная мать свое малоумное двадцатилетнее дитя, явившееся в общую песочницу с пожарным ведром и с саперной лопаткой и пинками вышвыривающее из нее других, более мелких обитателей.
– Он у меня чумной! Духи и шампуни спокойно видеть не может!.. – извиняясь, сказала она Хааре.
– Хы! А че тут такого? Жалко ей, что ли? Не обеднеет от одного пшика! – заявил оруженосец, не выказывая особого смущения.
Гелата покраснела. Краснела она очень подмосковно: шеей и верхом груди. На щеках же появлялось лишь несколько помидорных пятен.
– Да хоть при людях не спорь со мной, ирод! Тоже мне, взял манеру!.. – шепнула она, толкая его локтем.
Оруженосец гоготнул как глупый молодой гусь и затих. Ирка с облегчением подумала, что не один ее Антигон разнузданный. Встречаются и другие запущенные случаи.
И лишь Хаара не расположена была никому прощать.
– А ну иди-ка сюда, дружок! Я хочу тебе кое-что сказать по секрету! – позвала она, и оруженосец Гелаты сжался под ее ясным взглядом так же, как до этого Антигон.
– Не надо! Я больше не буду!.. Подумаешь, один пшик! – заныл он толстым голосом.
Таамаг по просьбе Радулги стала передавать ей салатницу, но когда Радулга взялась за нее, обнаружилось, что Таамаг не может разжать рук и машинально тянет салатницу к себе.
– Эй! Проснись! У тебя это  опять началось! – окликнула ее Радулга.
Таамаг спохватилась и, смутившись, отпустила салатницу.
– Что с ней такое? – шепотом спросила у Бэтлы Ирка.
– Синдром младшего ребенка из неблагополучной семьи. Ну когда все приходится отвоевывать, за все драться и человек уже органически не способен делиться… Ты же знаешь, что она младший ребенок? – шепнула Ирке Бэтла.
– Кто, Таамаг?
– Ну да. У нее четыре старших сестры. Они и сейчас к ней приезжают иногда. Конкретные такие тетеньки. Старшая сестра – тренер по борьбе. Вторая – в спецподразделении. Еще одна – надзиратель в женской колонии. Про последнюю я мало что помню. Кажется, беспризорников ловит или карманников. Если хочешь узнать больше – спроси у самой Таамаг, – посоветовала Бэтла.
Однако Ирка решила, что ей и так уже все понятно. Поживешь с такими сестренками годик, и социальная адаптация тебе обеспечена… Да, неисповедимы пути, ведущие к свету.
Бэтла, приплюсовавшая к прошлым двум бокалам шампанского еще два, пришла в неукротимое расположение духа. Ей захотелось поведать Хааре, как сильно она ее любит, но Хаара, промывавшая мозги оруженосцу Гелаты, ее не слышала. Бэтла огорчилась и стала бросать в Хаару горошинами из салата. Почему-то меткость ей изменяла, и горошины попадали не в Хаару, а в Радулгу и Холу.
– Ты бы еще копьем кинула! – мрачно посоветовала Радулга.
Бэтла послушно стала материализовать копье и целиться, но ее успокоили, усадили и, отобрав копье, вместо него вручили кусок пирога.
– Вот так всегда! Вечно надо мной все издеваются! А я ведь просто хотела сказать Хааре, что день рождения – такой прекрасный, такой необычный, такой редкий праздник! В этот день все должны понять, как хрупка жизнь и как мы должны друг за друга держаться! А меня никто не принимает всерьез! – всхлипнула Бэтла, роняя на колени крошки.
– Я тебя принимаю всерьез! – заверила ее Ирка.
Обрадованная валькирия сонного копья полезла обниматься и локтем опрокинула на Ирку свою тарелку. Ирка едва успела раздвинуть колени и мысленно повернуть тарелку боком, так что та пролетела, даже не задев ее.
– Не обращай внимания! Ерунда! – великодушно сказала она и по непонимающему взгляду Бэтлы сообразила, что та вообще не включилась, куда делась тарелка и что «ерунда».
Оруженосец Холы, оруженосец Таамаг и еще один оруженосец, кажется, Радулги, будто невзначай удалились на балкон и принялись чем-то булькать. Вован был отправлен посмотреть, куда они делись, и тоже пропал. Минут через двадцать на балконе уже недружно пели. Могучие мужские голоса ввинчивались в ночную тишину. С верхнего балкона кто-то назвал их психами и алкашами. Вспыльчивый оруженосец Холы не утерпел и полез разбираться. Миролюбивый Вован его успокаивал. Бесполезно. Оруженосец Холы вскакивал на перила, пиная удерживающего его Вована. С верхнего этажа продолжали ругаться и даже плевались.
Таамаг первой утратила то небольшое терпение, что у нее имелось. Переваливаясь как медведица, она вышла на балкон и почти сразу вернулась.
– Знаешь, а я твоего  с балкона вышвырнула, – как ни в чем не бывало сообщила она Холе.
Хола напряглась. Прислушалась. Тишина на балконе была не просто полной. Пожалуй, ее можно было назвать мертвой.
– Моего? – переспросила она с беспокойством.
– Ну да. Он мне нахамил. Беги вниз – лови! Может, еще успеешь!
Хола вскочила.
– Ты знаешь, какой тут этаж! – заорала она.
– Да сиди ты! Она шутит, – успокоила ее Хаара.
– И твоего Вована, кстати, тоже следом запустила. Под ногами много вертелся, – удовлетворенно произнесла Таамаг.
Хаара и Хола в панике ринулись на балкон и вернулись раздосадованные, толкая перед собой своих оруженосцев, прыгающих как кролики. Оба были связаны скрученной в жгут простыней.
– Я же говорила, что она шутит! – шипела Хаара.
– Да ты сама поверила! – огрызалась Хола.
Узел на простыне был затянут так сильно, что развязать его смогла только Таамаг. Она застенчиво посмотрела на свои руки.
– Со мной с двенадцати лет никто не хотел бороться! Даже взрослые мужики отказывались! А я ведь даже зарядку не делала, просто такая уродилась! И сестренки у меня ничего, не самые дохлые, – сказала она с гордостью.
Мало-помалу напряженность исчезла. Валькирии повеселели. Оруженосец Фулоны, невысокий, крепкий мужчина с залысинами, бывший прапор ВДВ, стал петь под гитару. Фулона подтягивала. У валькирии золотого копья оказался глубокий и красивый, чуть дрожащий на высоких нотах голос.
Неожиданно снизу, с домофона, кто-то позвонил.
– Это Филомена. Ну наконец! Свинство так сильно опаздывать! – радостно воскликнула Хаара и отправила Вована встречать ее.
Вован ушел и надолго исчез. Оруженосец Фулоны продолжил петь, но его не слушали. Никто не мог понять, почему Филомены и Вована долго нет. Наконец на площадке остановился лифт. Хлопнула железная дверь. В комнату заглянула растерянная голова Вована. Его щеки были уже не свекольными, но сизыми. Губы пытались что-то выговорить. Оруженосец замахал рукой, вызывая хозяйку.
Хаара вышла в коридор. Ирка услышала, как она вскрикнула, и наивно подумала, что это радостный крик человека, которому вручили подарок. И лишь когда из коридора донесся вопль «Скорее сюда!», Ирка поняла, что ошиблась.
Запутавшись в скатерти, Таамаг опрокинула стол. Все валькирии разом ринулись к двери, мгновенно заполнив тесный коридор. Случайно получилось, что Ирка оказалась впереди остальных, потому что сзади на нее налетела могучая Таамаг и, как бульдозер, протащила ее вперед. На ноге у Ирки пиявкой висел любознательный Антигон.
Ирка увидела Хаару и Вована. Они заботливо поддерживали высокого парня, правая сторона лица которого была в крови. Парень вырывался, утверждая, что не ранен и кровь не его. Ирка узнала оруженосца Филомены. В руках он держал ее щит и шлем.
– А где сама Филомена? – непонимающе пробасила Таамаг.
– Филомены больше нет! – ответил оруженосец и, покачнувшись, тяжело завалился на Вована. Вован и оруженосец Бэтлы разом подхватили его.
Другие бросились наружу, как-то сразу, без расспросов, поняв, где следует искать Филомену. Некоторые рискованно телепортировали прямо из коридора, ослепив Ирку короткими вспышками. Поблескивали наконечники копий. Серебрились нагрудники, которых не было еще полминуты назад. Человеческая природа замещалась вечной сущностью дев-воительниц.
Таамаг в давке столкнулась с Иркой, сгребла ее и, брызжа слюной, крикнула ей в лицо:
– Это все из-за тебя, одиночка! Ты нарушаешь законы – и от нас отворачивается удача!
Глаза у валькирии каменного копья покраснели от гнева и так сильно косили, что Ирке казалось, будто ее взгляд расходится в разные стороны, огибая ее. После каждого слова Таамаг чуть-чуть приседала, а в уголках рта взрывались влажные шарики.
Кто-то решительно заслонил собой Ирку. Она узнала Фулону.
– Отпусти! Виновата не она! – приказала валькирия золотого копья.
Ее оруженосец стоял рядом, держа в опущенной руке гитару. Кто-то, проносясь, толкнул его. Гитара ударилась о стену и глухо загудела. Этот жалобный звук образумил Таамаг.
Она отпустила Ирку, вскинула руки – страшная, гневная, громадная как медведица, с искаженным ненавистью лицом – и исчезла в огненном пузыре телепортации.
Ирке подумалось, что, если раздраженная Таамаг случайно материализуется внутри каменной стены, тем хуже для стены. Она раздерет ее голыми руками. Ирка почти видела, как крошится камень от могучих ударов изнутри.

* * *

Убийца подстерег Филомену у ее дома, скромной панельной пятиэтажки в Марьино. Валькирия испепеляющего копья сидела, опираясь спиной о дерево. Даже в последнюю секунду она не позволила себе упасть. В груди у нее торчала стрела. На лице, закрыв мертвые глаза, лежал большой кленовый лист – возможно, первый лист надвигающейся осени, которая не стучалась еще, а лишь терпеливо скреблась пальцем в двери.
Сердце у Ирки забилось короткими, захлебывающимися ударами.
Гелата, как валькирия воскрешающего копья, кинулась к Филомене. Опустилась на колени. Коснулась пальцами шеи и долго, около минуты, держала их там. Затем с усилием выдернула стрелу и, виновато покачав головой, поднялась.
– Ну что же ты! Сделай что-нибудь! – раздалось сразу несколько протестующих голосов.
– Простите, но уже все. В этом мире Филомены больше нет. Она ушла в вечность, к свету… – сказала Гелата.
– Постой, не сдавайся! Ты же можешь! – схватила ее за руку Бэтла.
– Я бессильна. Все дело в стреле. Она из Тартара, – негромко сказала Гелата.
Наконечник был узким, без зазубрин. Не столько наконечник, сколько стилет, изготовленный для единственного верного удара и насаженный на древко стрелы. Тот, кто готовил нападение, понимал, что не сможет подойти близко.
– Кто это сделал? Кто? – страшно, на весь двор, прорычала Таамаг.
Она не в силах была просто так стоять и смотреть на мертвую Филомену. Боль и гнев наполняли ее густой бычьей кровью, пульсирующей в сосудах так, что в носу у Таамаг взрывались мелкие сосуды. Гнев мечтал превратиться в действие. Ему нужно было бежать, бросать копье, рвать врага голыми руками, но кого рвать? в кого бросать? Зоркая Ильга первой обнаружила, что, следуя главному принципу своей жизни, Филомена отомстила за себя сама, вот только победной косы заплести не успела.
– Кто-нибудь! Подойдите сюда! – окликнула Ильга.
Убийца Филомены лежал за ближайшей машиной, уткнувшись в асфальт синим лицом. В груди у него была сквозная рана с опаленными краями. Такую могло оставить лишь копье валькирии. Только вот само копье в ране отсутствовало.
Газон, на который недавно завезли землю, был весь изрыт каблуками. Ирка увидела следы плевков и затоптанный окурок.
– Их было двое. Когда я подбежал, то понял, что этот уже ничего не скажет. Я наклонился, и тут меня кто-то вырубил сзади и взял копье, – глухо сказал оруженосец Филомены.
Парень наваливался на плечо Вована. Голос у него звучал равнодушно, но лицо было темным и словно выпитым. Ирка почувствовала, что оруженосец никогда не простит себе тех мгновений. Хотя что, если разобраться, он сделал? Ничего. Вот именно: ничего. Не спас. Не закрыл собой. Не сохранил копье. Да, не успел, да, не сложилось, да, не увидел, но что это меняет? Из всех уважительных причин мира не склеить одной маленькой истины.
Фулона выпрямилась.
– Мы опоздали. Линия валькирий испепеляющего копья прервана. Без копья найти Филомене преемницу невозможно, – очень трезво и спокойно сказала она.
Вскрикнув как голодная чайка, Таамаг рванулась к Фулоне. Громадная, неуклюжая, разгневанная и бесконечно несчастная медведица. Медведица, которая наконец нашла врага. Огромная Таамаг нависла над валькирией золотого копья. Тяжелая ладонь опустилась ей на плечо, комкая одежду, подбираясь как краб к шее.
– Ты думаешь только о своих копьях, Фулона! На остальное тебе плевать! Филомены больше нет! Понимаешь, нет! Вот тебе твоя игра в солдатики! – прохрипела Таамаг.
Ирке казалось: она сейчас бросится на Фулону и задушит ее.
– Это не моя игра в солдатики, – твердо глядя ей в глаза, произнесла валькирия золотого копья. – Не я ее начала, и тебе это известно. Мы не принадлежим себе. Мы солдаты света на передовом рубеже. А всякий солдат знает, что рано или поздно ляжет в бою. Главное для солдата – умереть с честью и сохранить оружие, чтобы следующие руки смогли поднять его, и армия света не поредела бы. А теперь возьми себя в руки, Таамаг – валькирия каменного копья, и не радуй мрак своими сомнениями!
И вновь воля восторжествовала над силой. Пальцы Таамаг разжались. Послышался жалкий, беспомощный всхлип. Даже не верилось, что он может иметь отношение к громадной валькирии. Слишком тонким он был, слишком детским.
Таамаг наклонилась и, мощная, плечистая, как мужчина, с легкостью оторвала от земли тело Филомены. В ее могучих ручищах валькирия испепеляющего копья казалась маленькой и хрупкой. Две дюжины кос Филомены свисали до земли. Если не считать того первого жалкого всхлипа, Таамаг не плакала, но в горле у нее булькало и клокотало, точно рычал зверь.
Фулона подошла к ней. Теперь уже она опустила руку Таамаг на плечо.
– Идем, Таамаг! Не медли!
– Куда?
– Мы должны перенестись на пустынный океанский берег и совершить огненное погребение. Ты знаешь обычай. Тела валькирий, передавших копье дальше по цепочке, исчезают. Не передавших сжигают в ладье по обычаю первых дев-воительниц, – сказала валькирия золотого копья.
Таамаг резко повернулась к ней спиной, точно надеясь на чудо и не желая отдавать Филомену огню. Косы Филомены качнулись. Их было много, очень много – маленьких, тонких как змейки кос. У Ирки мелькнула мысль, ужаснувшая ее: не потому ли Филомена погибла, что заплетать новые косы было уже невозможно, и этим Филомена приблизила свою жизнь к логическому пределу? Пределу, который сама очертила своей ненавистью?
В стекло фонаря упрямо бились мотыльки. Они тоже стремились умереть хрупкой и прекрасной смертью, но не могли – натыкались на стекло. А вот Филомена смогла. Стремительная и яростная, она не знала полутонов. Жила сражаясь и умерла в битве. Красивый и законченный росчерк земной судьбы на запотевшем от человеческого дыхания зеркале вечности.
– Погоди, Фулона! Мы не все еще выяснили!
Радулга склонилась над убийцей и сумрачно разглядывала его запрокинутое лицо. Это был немолодой уже, плотный мужчина. Его сплющенный в верхней части нос был похож на клюв. Но клюв не хищной птицы, а скорее утки. Рядом валялся лук. Радулга наметанным глазом определила, что это дорогой лук из спортивного магазина, лишенный магических свойств. Довольно заурядная игрушка для богатых взрослых мальчиков, которые на природе, выпив пивка, любят пострелять в дерево, теряя к занятию интерес после пятого промаха или после пятой банки. В зависимости от того, что из двух наступит раньше.
– Не страж, нет? – спросила Хола.
Радулга медленно покачала головой.
– Что-то тут не так. Что именно, не пойму, но не так… Какой-то он не такой… – сказала она с сомнением.
Нерешительно протянув руку, Радулга коснулась запрокинутого лица. Вернее, почти коснулась. В последний момент пальцы встретили незримую преграду. Нервно облизав губы, Радулга попыталась еще раз. Ирка увидела, как напряглась ее рука, точно стягивала что-то. Послышался хлопок, и мужчина с утиным носом исчез. Теперь на асфальте, вытянувшись, лежала высокая худая старуха.
– Полуночная ведьма? – неуверенно предположила Ирка.
Радулга оглянулась на нее и, не отвечая, потянула незримую маску на лице старухи. И вновь что-то хлопнуло. Теперь у ее ног лежал парень лет двадцати пяти. Небольшого роста, мускулистый, сухощаво-крепкий, с округлой бородкой.
Радулга коснулась его лица, убеждаясь, что магических масок больше нет. Едва она отняла руку, как тело вспыхнуло. Валькирия ужасающего копья резво отскочила, спасая глаза от сухого жара. Мгновение – и на асфальте остался лишь пепел.
– Тройной морок. Кто-то очень хотел, чтобы убийцу не узнали… – сказала Радулга. – И все же это был не страж. Человек.
– Но откуда магическая маска и заклятие уничтожения? – усомнилась Хола.
Радулга дернула плечом.
– Откуда я знаю, откуда! – заявила она, и от этого двойного повторения досада в ее реплике многократно усилилась.
– Но что-то же позволило тебе определить, что это был не страж!
Радулга нахмурилась, вспоминая. Ее густые брови слились в одну.
– А, да! Эйдос! – сказала она.
– У него был эйдос ? – с недоверчивым ужасом переспросила Бэтла.
На ее толстом лице дрожала обида. Валькирия сонного копья не стеснялась плакать – с судорожными всхлипами и так многослезно, что лицо у нее стало как после умывания. Не только глаза и щеки – даже лоб и шея загадочно ухитрились намокнуть. Бэтлу совсем не волновало, как она выглядит.
Ухоженные и продуманные до кончиков ногтей, Ильга и Хола поглядывали на Бэтлу с укором. Даже в горе они были стерильно-прекрасными и уместно-печальными, точно сотрудницы центрального офиса на похоронах главного акционера компании.
Не глядя, Бэтла протянула руку. Правильно истолковав жест, ее оруженосец принялся озабоченно рыться во внутреннем кармане. Для этого ему пришлось распахнуть пиджак, продемонстрировав окружающим продуктовый патронташ. Внутренний карман оруженосца оказался глубоким как овраг. И таким же безмерно вместительным.
Оруженосец достал две пачки чипсов, затем целую пирамиду пластиковых стаканчиков и, наконец, вскрытую упаковку одноразовых салфеток. В салфетки была предусмотрительно заправлена плитка шоколада. Так, с шоколадом внутри, они и перекочевали к хозяйке. Бэтла стала вытирать глаза, обнаружила шоколад и принялась его машинально есть, подсаливая капавшими слезами.
«Прям целый набор для утешения рыдающих женщин. Умный мужик!» – подумала Ирка.
– Да, – точно очнувшись, подтвердила Радулга. – Эйдос у него был… Но неправильный. Я видела, как он вспыхнул и сгорел вместе с телом!
– Эйдос сгорел? Не верю! Нормальный эйдос и в атомном реакторе не расплавишь! Он что, был гнилой? – со своей обычной дотошностью встряла Ильга.
Радулга захрустела пальцами. Она была раздосадована, как раздражаются плохо выражающие свои мысли люди, когда им требуется описать что-то сложное, с полутонами, причем описать предельно точно, без ошибки.
– Не гнилой. Вполне нормальный эйдос, но… э-э… выпитый. Бесцветный, тусклый, мертвый, – отыскивая слова, сказала Радулга.
Фулона наклонилась и посмотрела на пепел, в который превратился убийца Филомены. Ей достаточно было одного взгляда.
– Переселенец, – жестко поставила она диагноз.
– Кто-кто? – недоуменно переспросила Ирка.
Фулона не ответила, зато Бэтла вполголоса пояснила:
– «Переселенцем» мы называем тело, в которое вселились и использовали. Даже если бы Филомена не бросила копье, этот парень был уже не жилец. Тело все равно распалось бы, когда вселившийся оставил бы его.
– Вселившийся кто ? – спросила Ирка.
Радулга удивленно уставилась на нее, и Ирка почувствовала, что вопрос был глупым.
– Хочешь сказать, он придумал убить не сам? – уточнила Ирка, вновь допуская досадный промах.
– Придумал убийство Каин. Ему первому (и то по подсказке!) пришла в голову эта оригинальная мысль. Все остальные в большей или меньшей степени занимались плагиатом, – вместо Радулги ответила Фулона.
Валькирия золотого копья выпрямилась и повернулась к Ирке. Ее лицо испугало Ирку больше, чем искаженное гневом лицо Таамаг. Оно было властным, требовательным.
– Не верь мраку! Никакому! Никогда! Мрак подл, даже когда помогает тебе и якобы желает добра. И главное: никогда не люби слуг мрака, какими бы хорошими они ни казались. Они не принадлежат себе. Их душами управляет тьма.
У Фулоны нетерпеливо дернулась щека. В ее зрачках метнулись далекие автомобильные фары. Шорох шин пронесся и заблудился в путаных колодцах дворов.
«О ком это она? О Багрове? О Мефодии?» – рассеянно подумала Ирка.
– Ты валькирия-одиночка! Понимаешь? Что бы на тебе ни лежало, ты одиночка, у которой есть светлая сторона! – настойчиво продолжала Фулона.
Ирка ощутила: валькирия золотого копья умеет вдохнуть уверенность в сомневающийся мир. Всем богат этот мир. Одного ему не хватает – веры.
Ирка кивнула, по-прежнему мало понимая, от чего ее предостерегают. Фулона ободряюще улыбнулась, что-то негромко сказала Таамаг, бережно державшей Филомену, и они исчезли вместе. За ними поспешно телепортировали другие валькирии. Бэтла и Гелата едва успели попрощаться с Иркой.
– Заходи как-нибудь ко мне! – крикнула Бэтла. – Я тебя люблю! В конце концов, какое Ламине дело, почему валькирия-одиночка – одиночка? Чего она лезет, ну скажи, чего? И к пажу моему тоже, между прочим, пристраивается…
Бэтла растаяла, а через секунду улетучился и ее заботливый оруженосец, которого ехидный Антигон из-за его страсти к вкусным макаронам «Макфа» давно прозвал «макфаносцем». Сама же Ирка давно называла его по-другому – «папа-птиц». «Папа-птиц» – это оттого, что оруженосец Бэтлы представлялся ей в виде воробья, который тащит в клюве червяка для своего далеко не худенького птенчика.
Бэтлы давно и след простыл, а Ирка долго с недоумением смотрела в пустоту, пытаясь понять, что она имела в виду. И что означали слова Фулоны: «Что бы на тебе ни лежало, ты одиночка, у которой есть светлая сторона»?
Антигон громко чихнул рядом, выводя ее из задумчивости. Ирка наконец осознала, что они с кикимором совершенно одни. Лук, из которого была выпущена роковая стрела, все еще валялся на асфальте. Ирка подняла его, подержала в руках и бросила. Ей стало ясно, почему напарник убийцы не позаботился о луке. Лук не хранил никакой памяти о своем владельце. Вообще ничего. Это была абсолютная пустышка с затертым прошлым и смутным настоящим. Можно было, конечно, рыскать в Интернете или наобум бегать по магазинам, спрашивая у продавцов приметы покупателей в надежде на результат, но интуиция подсказывала, что это тупик и потеря времени.
Ирка отыскала глазами, где убийца ждал Филомену. Вот оно – припаркованный автомобиль, с настойчивостью уличного ловеласа подмигивающий вспыхивающим глазом сигнализации. За машиной Ирка обнаружила перевернутый ящик. Едва она увидела его, как на нее так мощно нахлынула память этого места, что она едва устояла на ногах.
Ей чудилось: она переживает все заново, будто сама стоит тут, у клена. На ящике сидит мужчина, прикрыв газетой лежащий на коленях лук. Сидит, разминает запястье правой руки и бормочет невнятные, внешне лишенные смысла звукосочетания, напоминающие имена демонов:
«Ишшшма! Гараша! Бараварашша! Бубши! Мерроиг!». 
Мужчина и сам не ведает, что означают эти слова. Он никогда не заучивал их и не слышал раньше. Они рождаются стихийно из заполнившей его сознание сосущей пустоты. Он не понимает, что задача призванных демонов пожирать его беспокойство и страх, мешая ему опомниться и раздумать.
Человек знает, что это последний час его земной жизни. Понимает он и то, что ему лично не придется стрелять из лука, тетиву которого он даже не умеет натягивать. Его задача иная. Как только из подъезда покажется валькирия, он произнесет формулу отречения и впустит в тело того, кому оно и так уже принадлежит.
А там пусть все будет так, как будет. Хозяин позаботится о нем, жалком смертном. Убийца изо всех сил старается не усомниться в этом, но все равно липкий страх до тошноты сдавливает ему горло. Он даже не оглядывается, чтобы увидеть того, другого, который должен занять его место, если что-то сорвется.
У дублера тоже есть лук. Вот только стрелы нет. Стрелу им дали одну на двоих. Наконечники стрел, убивающих валькирий, большая редкость. За другим наконечником придется спускаться в Тартар. Так сказал хозяин. Странно, что хозяин лишний раз не хочет спуститься в Тартар, если он действительно так всесилен, как утверждает. Но об этом лучше не думать. Хозяин не прощает, когда сомневаются в его могуществе. Он вообще ничего не прощает. Наказание за любое прегрешение у него одно. Как в этом мире, так и в том, другом.
И потом, разве хозяин не признался однажды, что он пока еще не хозяин Тартара? Пока. Но времена меняются, и изгнанник может стать господином. Тогда первый, кто пошел за ним, тоже станет господином.
«Ушбилла! Ратунша! Фероиг!»  – произнесли синие от страха губы, и новые голодные демоны из простейших присосались к его бескрайнему ужасу.
Когда дверь подъезда открылась, мужчина приподнялся и сквозь стекла служившей ему укрытием машины убедился, что вышла именно та, которую он ждал. В отличном настроении Филомена спешила к Хааре. Ее оруженосец тащил огромный букет роз. Сама Филомена то и дело оглядывалась, поторапливая его.
Смертник засуетился, уронил лук, но, спохватившись, вновь забормотал бессмысленные слова: «Меровагга! Жилизда! Ишшамара! »
Страхи отхлынули, без остатка выпитые демонами, и это дало ему отваги повернуть правую руку запястьем к лицу, коснуться запястья губами и произнести еще одно слово. Самое страшное. Почему-то Ирка не запомнила его, поняла только, что это было имя.
Призыв был услышан. Лицо мужчины мучительно дрогнуло. Глаза остекленели, выжженные изнутри. Сознание погасло.
Вселившийся огляделся зорко и цепко, как хищник. Всего секунда потребовалась, чтобы определить, где он находится, и прикинуть расстояние до цели. Ухмыляясь чужим, непривычным ртом, он наложил стрелу, до предела натянул тетиву и осторожно, почти бережно разжал пальцы, выпустив ее на волю. Получив смертельную рану, Филомена застыла, затем рванулась, как взлетающая птица и – не знающее промаха копье в последний раз рассекло мрак.
Встреча с копьем валькирии не входила в планы убийцы. Он дальновидно покинул тело до того, как, пронзенное, оно сползло на траву, и вселился в подготовленное сознание дублера. Выбрав момент, он оглушил оруженосца и забрал копье. Древко испепеляющего копья, сопротивляясь, до мяса прожгло ему ладонь, однако вселившийся лишь ухмыльнулся. Что за глупость? Неужели кто-то думает, что временные тела могут испытывать боль? Наивно, валькирии, наивно!
Собираясь уходить, он оглянулся. Тело, выпустившее роковую стрелу, корчилось на траве, синими губами кусая землю. Ратунша, Ушбилла, Меровагга  и прочие не помогли тому, кто недавно призывал их в смертной тоске. Да и зачем? Он уже выполнил свою работу и никому не был нужен, как не нужна одноразовая, измазанная кетчупом пластиковая тарелка, когда обед закончен.

* * *

Глядя себе под ноги, Ирка медленно брела домой. Она испытывала такую рассеянную и беспомощную опустошенность, что боялась телепортировать, чтобы не размазаться где-нибудь по пути.
Района Москвы, в котором жила Филомена, она совсем не знала, и куда идти, представляла себе плохо. Самым правильным в этом случае было выйти на нормальную большую улицу, которая рано или поздно закончится станцией метро.
Дома, точно сговорившись мешаться, вырастали у нее на пути, окруженные прихвостнями гаражей и заборов. Антигон бежал впереди и ежесекундно озабоченно оглядывался, точно опасался, что Ирка отстанет.
Внезапно валькирия-одиночка остановилась и отпрянула. Она ощутила, как нечто коснулось ее глаз. Она увидела плоскую равнину, которая пела и всхлипывала. После короткого вопросительного недоумения Ирка поняла, что это океан, но океан ночной, неразличимо слившийся с берегом.
Она, валькирия, присутствовала и там, на берегу, и одновременно в Москве, но это странное раздвоение не пугало ее и казалось естественным.
Еще Ирка увидела темный, четкий силуэт ладьи. Внутри ладьи были сложены сухие смолистые дрова, но Ирка поняла это, лишь когда ладья внезапно вспыхнула. Оранжевый, буйный всплеск пламени, взметнувшийся до туч, дружественно, как знакомый пес, лизнул лицо сухим жаром. Ладья сгорала без копоти, легко – она таяла в огне, теряя контуры, как растворяется на блюдце кусок сахара, как смывается дождем с бумаги свежая акварель.
Ирка услышала крик – долгий, радостный, расколовший слежавшуюся мглу. Небольшая огненная птица отделилась от костра, рванулась сквозь рыхлые, сизые тучи, которые как тучные коровы пережевывали ночь, и исчезла, осыпая с пышного хвоста гаснущие красные искры. Это был бунт неупорядоченной и мятущейся жизни, которая, служа свету, служила ему неуемно, буйно, по-язычески, и лишь теперь, примирившись, слилась с мудрой вечностью.
Звенящий крик птицы расползся в ночи и слился со всхлипами волн.
Океанский берег растаял, и перед глазами Ирки решительно проступил бок панельной пятиэтажки с редкими пятнами освещенных окон.
– Да, валькирии не свет. Но они рвутся к свету, и свет это знает, – тихо повторила Ирка.

Глава 2
Custos Morum

В жизни часто так бывает, что копье, не знающее промаха, бросают в птицу, в которую невозможно попасть.
Йозеф Эметс

Лето истекало. От августа оставался один жалкий огрызок. Днем воздух еще дрожал от жары, но стоило солнцу хотя бы на минуту скрыться – сразу делалось не то чтобы холодно, но неуютно. Ветер трогал кожу зябкими пальцами и пакостно хихикал, нашептывая на ухо: «сссскорро осссень… ужжжже почти осссень!»
Прохожие, не сговариваясь, поднимали головы и пытались определить, когда пронесет крашеную марлю туч и снова покажется солнце. И солнце действительно появлялось, но откуда-нибудь с севера или северо-востока, со стороны Химок или из Медведкова, на него уже наползала новая крашеная марля.
«Нет, завтра все-таки надо взять куртку, – говорил себе человек. – И зонтик!» – уныло добавлял он несколько минут спустя.
Все чаще шли плаксивые дожди. В листве, как первая седина, проглядывали желтые листья. Осень наваливалась на Москву и, застенчиво сопя, готовилась давить ее подушкой. Лето огрызалось, билось как раненый зверь, но слабело, теряя листы календаря.
Днем Меф бесцельно блуждал по городу, ощущая себя кораблем без гавани, которому некуда плыть. От мрака он ушел, к свету еще не приблизился, да и не знал, признаться, как. Бедный, бедный он колобок! От зайца и медведя ушел, даже от лисы, допустим, ушел, а теперь куда? К деду с бабкой возвращаться – сожрут. Медведь, заяц и волк тоже сожрут, если повторно встретят. Вообще куда ни катись, с кем ни разговаривай – везде сожрут. Только и остается, что прятаться от всех на свете и ждать, пока не зачерствеешь от времени и не покроешься зеленой плесенью. Безрадостная перспектива, тупиковая.
Меф это смутно осознавал, вот только выхода пока не видел.
И еще одно открытие неприятно поразило его. Прежде Мефу казалось, что он внутренне автономен и прекрасно переносит одиночество. Вот уж сказка про белого бычка! Это оказалось очередной ложью про самого себя, одним из тех резервных самообманов, которые мы охотно рассовываем по всем карманам про запас и с которыми так мучительно расстаемся.
Без Дафны, которая все еще была в Эдеме, Меф плавился от одиночества, как электрический предохранитель. Ему хотелось, чтобы рядом был хоть кто-то, способный производить осмысленные звуки и отвлекать его от одиночества.
Прежде, когда Меф с утра и до ночи вкалывал в канцелярии, отвлеченные мысли нечасто посещали его. Работа забирала все силы. Теперь же новые идеи и наблюдения жадно врывались в распахнутые двери его сознания.
Созерцая на улицах толпы, Меф внезапно понял, что темп жизни в городах такой сумасшедший, а поток людей, с которыми приходится общаться, такой бешеный, что у большинства зачастую нет ни времени, ни желания разбираться друг в друге. Чаще всего знакомым выставляются быстрые и неглубокие оценки – «отл.», «норм.», «удовл.» Или фразы-пометки: «отличный парень», «оп, загрузон!», «не держит слова». Пометки и оценки определяют интонации голоса и наши поступки. И точно так же, как судим мы, так судят и нас. Смешно и глупо.
На плече у Мефа болтался временно унаследованный Депресняк. В отличие от Дафны, Меф разрешал коту все: влипать в драки, нырять в мусорные контейнеры, воровать из ресторанчиков рыбу. В первые дни кот отрывался по полной, однако уже на третьи сутки вид у него был порядком озадаченный. Кот насытился вседозволенностью, обожрался, заскучал и теперь мало-помалу врубал заднюю передачу. Меф пытался разговаривать с ним, однако Депресняк лишь щурился и скрипел, как ржавая дверь, которую пытаются отжать ломом.
– Никакой в тебе нежности, старая развалина! Вор ты и жулик! Даже в Эдем тебя не взяли! Видно, Дафне сейчас не до тебя!.. И не до меня! – ворчал Меф.
Ругая Депресняка, Меф машинально поймал себя на том, что чешет его подбородок.
Ему невольно вспомнилось рассуждение Дафны, что люди делятся на тех, кто больше любит живое, и на тех, кто предпочитает неживое. Живое – это всяческое зверье, деревья, туристические походы, общение, гитара, изгрызенные щенком ботинки, семечко лимона, на авось засунутое в первый попавшийся горшок. Неживое – вещи, предметы, музейный порядок в квартире, коллекционирование и прочее из этого ряда. Чимоданов, например, больше любит неживое, а Мошкин живое. Встречаются, конечно, и смешанные типы, но главным может быть только одно.
«А Ната?» – спросил, помнится, Меф, когда Дафна впервые привела ему эту классификацию.
«Вихрова любит саму себя, а это уже в отдельную коробочку», – отвечала Дафна.
Город, по которому блуждали Мефодий с Депресняком, был огромен, но как всегда бывает в больших городах, люди не замечали друг друга и шли, как заведенные роботы, не поднимая глаз и не глядя по сторонам.
Раза три Меф заходил к Эде в его подвальчик под синим козырьком. Ему было известно, что его дядя говорлив как попугайчик и способен растопить своей болтовней даже застрявшую в морозильной камере Снегурочку. Вот только найти Эдю без предварительного звонка оказалось нелегко. В первый раз Меф его не застал: смена оказалась другая. В следующий раз смена была та, но Эдя с кем-то поменялся. Он вечно комбинировал на тему, что бы такое сделать, чтобы больше ничего не делать.
И лишь в последний раз встреча двух Хавронов (один из которых был Хавроном на четверть и хитро прикрывался новгородской фамилией) состоялась.
Эдя не удивился визиту племянника. Для удивления у него было слишком скользящее и вспыхивающе-дробное мышление, которое захватывало детали, упуская суть. Он усадил Мефа за столик в углу и, щелчком большого пальца отодвинув пепельницу, поставил перед ним большую тарелку с салатом, который, по словам Эди, «все равно на фиг никто не заказывает».
Пока Меф вилкой выковыривал из салата яйца и грибы, игнорируя все остальное, Хаврон сидел напротив и рассуждал, что ему стоит коротко и ясно подстричься, чтобы его растущая лысина не вызывала жгучей зависти у тех, у кого она пока впереди.
– Недостатки надо выпячивать, чтобы они становились достоинствами. Визитной такой карточкой. Когда лет через десять я стану толстым, как арбуз, я буду носить обтягушечки. Всякие, знаешь ли, тесные водолазки.
– Ты и сейчас не худой! – заметил Меф.
Эдя обиделся:
– Ну уж нет! Пока это так, конспект будущей книги… Кстати, у нас на кухне появился китаец! Реальный китаец! Хочешь посмотреть, как он с ножами работает? Загляденье! Кладет сырую морковь – раз-раз. Глазом не уследишь! А мясо как разделывает!
Меф не пожелал смотреть на китайца.
– Я ножей боюсь, – сказал он.
– И правильно. Что ты, толканутый, с железками бегать? Ты у нас гимназист, будущее, блин, дарование, – ехидно согласился Эдя.
– Дядя, перестань! – с досадой сказал Меф.
Это был едва ли не пятый случай в жизни, когда он назвал Хаврона дядей. Эдю передернуло. Он ненавидел, когда его «дядят».
– Сам ты дядя!.. Дяди – это которые ночью у вокзала пиво пьют, а тети им наливают, – кисло сказал Хаврон.
Меф засмеялся и, не удержавшись, сообщил, что вылетел из гимназии Глумовича. Хаврон вопреки ожиданию не обрадовался.
– Ну и осел! Помучился бы еще годик. А так будешь, как я, всю жизнь с подносом бегать, – заметил он.
– Ну, значит, так мне и надо. На дураках воду возят, – вспомнил Меф пословицу.
Эдя с ним не согласился:
– Ну уж нет. На дураках воду возить себе дороже. Дурак заблудится, а ты от жажды помрешь.

* * *

Встречи с Эдей развеивали Мефа ненадолго. Его блуждания по Москве в поисках неизвестно чего и в нетерпеливом ожидании Дафны продолжались. Он размеренно, яростно и упорно убивал время, считая, что дни без Даф – это так, оберточная бумага, от которой надо поскорее избавиться, чтобы добраться до того, что внутри.
Меф был слишком нетерпелив, чтобы сидеть и ждать Дафну на одном месте, как ждут серьезные взрослые люди. Они ждут, но в то же время спокойно живут. Работают. Читают журнальчики. Со вкусом обедают. Ходят в гости. У Мефа же все превращалось в двигательное, волнительное беспокойство. Он вообще не мог присесть и сосредоточиться – мог только ездить или ходить, уматывая себя до той степени, когда можно было только упасть и уснуть.
Нередко Меф, как некогда валькирия-одиночка, впрыгивал в передние двери автобуса, не взглянув даже на его номер – да и что ему было до номера? Он подносил к турникету ладонь, и тот доверчиво мигал зеленым глазом, пропуская его. Меф даже не задумывался, как это у него получается. Механизмы как таковые были ему глубоко неинтересны. Ему вполне доставало власти над ними.
Меф ехал до самого конца, когда все двери вдруг разом распахивались, и автобус быстро пустел. Тогда выходил и он. Озирался как зверь, не понимающий, где он, и долго шагал сквозь жилые кварталы, глотая бензиновые московские километры, пока из пустоты не выпрыгивала новая остановка.
Однажды очередной заблудившийся автобус завез его на Юго-Запад. Эту часть города ни с чем нельзя было спутать. Она опознавалась по громадности домов, не столько высоких, сколько бесконечно длинных и массивных, и по излишней, давящей ширине прямых проспектов, по которым, не встречая преград, бродили нервные лохматые ветры.
На перекрестке Меф увернулся от гудящего оводом мотоцикла, от пузатой как жук машины. Остановился, осознав, что совсем не сюда ему нужно. Пошел было вдоль проспекта, но один из тех экологических ветров, которыми жители Юго-Запада так гордятся, швырнул ему в лицо горсть пыли, а его налетевший сбоку приятель смятую бумажку, улиткой завернувшуюся на шее. Бумажка оказалась чеком из супермаркета.
Меф на всякий случай внимательно прочитал его, размышляя, насколько этот чек случаен и нет ли в нем хитрого намека Вечности? Если допустить, что случайности – игрушки лентяев, которым не хочется думать, то и эта прицепившаяся к нему бумажка что-то должна значить. Может, все дело в списке покупок? Ну-ка, что там? Мешки для мусора, бельевая веревка, сметана, рогалик хлеб. – бул., мыло.
В рогалике хлеб. – бул. и мешках для мусора ничего рокового не обнаруживалось, а вот мыло с веревкой наводили на определенные размышления, которые, правда, перечеркивала ни к селу ни к городу вписавшаяся сметана.
Решив, что ничего мистического нет, Меф разжал пальцы, вернув ветру его подарок. Ветер принял его неохотно, но тотчас заигрался и куда-то унес.
Все же Буслаев неожиданно для себя свернул в супермаркет, взял пару шоколадок и банку сгущенки. Шоколадки, потому что проголодался, а сгущенку стихийно. Вышел и побрел через дворы, шурша шоколадной фольгой. Здесь за Мефом увязалась белая дворняга с черным пятном на морде. Депресняк зашипел на нее, но бросаться не стал – было лень. Лая отрывисто и звонко, как велосипедный звонок, пес выпросил кусок шоколада, понюхал, но есть не стал и, вспомнив о чем-то важном, убежал.
От нечего делать Меф изменил направление движения и свернул туда, куда умчался пес. Прошел метров сто и внезапно услышал крик. Обернулся. Совсем близко, у крайнего подъезда, два молодых парня бойко как петухи наскакивали на старика.
Старик, обороняясь, размахивал палкой с резиновым наконечником. Размахивал так решительно, что парни пока не приближались.
– Ты что, отец? Пойдем домой, отец! Не буянь! – повторяли они и, поглядывая на прохожих, разводили руками. Ну что, мол, сделаешь с этим воякой?
Прохожие на секунду притормаживали. Бросали испытующий взгляд. Парни белозубо улыбались, демонстрируя уверенное миролюбие. Проходите мимо, господа хорошие! Вас не трогают, и вы не лезьте! Все нормально!
– Пить ему нельзя! А тут хлебнул и разбуянился! Пошли, отец, пошли! Отдохнешь, отоспишься, телевизор посмотришь! – повторяли они.
Время от времени кто-то из парней боком, как краб, пытался приблизиться сзади. Старик, молчаливый, сосредоточенный, поворачивался и встречал его ударами палки.
Парень отступал и вновь начинал голосить:
– Батя, да ты что, батя? Идем домой! Мы же добра хотим!
Меф хотел уже пройти мимо, как и остальные прохожие – вдруг старик, правда, выпил лишнего, но вскормленная в резиденции мрака подозрительность остановила его. Если приглядеться, многое не вписывалось в картину трогательной заботы о ближнем. Во-первых, сами парни. Они были невысокие, крепкие, внешне неброские, очень сосредоточенные. Буслаев, сам боец, отлично знал, что именно таких в схватке надо опасаться в первую очередь.
Да и голоса парней, которыми они успокаивали «батю», пожалуй, были слишком театральны. Для людей, которым нет-нет, а перепадало палкой по плечам, головам и рукам, в их голосах звучало слишком много  добра. Меф скорее поверил бы, если бы они покрывали старика матом. Это было бы достовернее. Нет, к этому дешевому актерству стоит еще приглядеться.
Странно и другое, почему старик не зовет на помощь? Не голосит, не орет «караул!». Алкаши, когда их бьют, обычно не забывают кричать и работать на публику. Нет, этот выглядит выбившимся из сил, уставшим, но совсем не растерянным. Сражается, как старый, со сточенными клыками волк, готовый умереть.
Неожиданно Меф осознал, что парней совсем не двое. Третий парень, тоже невысокий и ладный, приближался к старику сзади, от стены дома. Он подходил боком, как посторонний, нарочито небрежно посматривая по сторонам. Меф скользнул взглядом по его фигуре и внезапно заметил, что на сжатой в кулак правой руке парня что-то тускло блеснуло. Ага, так и есть: кастет. От старика парня отделяло всего шага два. Старик его пока не видел.
Ветер мазнул по лицу. Меф бросился наперерез, уже понимая, что не успевает. Два метра у парня и метров пятнадцать у него. Старик получит по затылку кастетом еще до того, как он, Меф, добежит. Внезапно ощутив, что держит в руке что-то подходяще увесистое, Меф размахнулся и, не задумываясь, метнул с такой силой, что мышцы спины рвануло сухой болью. «Банка сгущенки! Надо же!» – понял Меф, заметив синеватый, с белым рисунком бок, мелькнувший перед глазами.
Лишь когда банка, пролетев по дуге, врезалась парню в затылок, Буслаев осознал, что, запуская ее, даже не применил дара. А ведь мог бы и промазать! Парень дернулся, недоуменно стал оборачиваться к Мефу, но внезапно ноги его подломились, и он беззвучно рухнул набок.
Два других парня перестали наскакивать на старика и цепко уставились на Мефа. Без злобы так, сосредоточенно посмотрели, как кошка на птицу. Летай, мол, себе, птичка, покуда, но сядешь близко – не жалей потом! Затем переглянулись, будто совещаясь, и стали действовать уверенно и слаженно. Один из двух, наклонившись, деловито сдернул с руки рухнувшего приятеля кастет и сунул в карман. Затем, разом подхватив его под мышки, оба быстро потащили потерявшего сознание сообщника по асфальтовой дорожке наискось, где белела крыша припаркованной машины. Неброские старые «Жигули» без номеров. Выскочат из памяти – не нашаришь.
– Заболел паренек! Солнечный удар! Водичкой спрыснем – новенький будет! – охотно и быстро пояснял один на ходу.
Другой отмалчивался. Скалил полоску белых зубов. Часто оглядывался на Мефа. Желал запомнить.
«Нет, не испугались! Быстро просчитали, что следов оставлять нельзя. Никаких лишних эмоций! Серьезные ребятки!» – оценил Меф.
Он подошел к старику. Тот стоял, все еще держа наготове занесенную палку. Резиновый наконечник вздрагивал, точно укоряя верхние этажи соседнего дома.
– Все в порядке? – спросил Меф.
Старик настороженно оглянулся, секунду помедлил, изучая его лицо, и опустил палку.
– Доведи меня до квартиры, дружок! А то мне как-то нехорошо… – попросил он и вдруг навалился на Мефа шаткой тяжестью.
Меф едва устоял на ногах, но старик уже выправился и даже ободряюще улыбнулся. Алкоголем от него не пахло, даже близко. Да, сомнений нет, парни нападали на трезвого и совершенно нормального человека. Меф понял, что правильно поступил, швырнув банку.
– Не обращай внимания! Все нормально. Только голова немного кружится, – сказал старик, пытаясь улыбнуться.
Меф повел его к лифту. Пожилой человек ступал довольно твердо, вот только губы у него были синие. Даже с фиолетовым отливом. Меф пожалел, что, в отличие от Дафны, не обладает даром исцелять.
– Вызвать «Скорую»? – предложил он.
– Не стоит… Это бывает. Все лекарства у меня дома.
– Чего они от вас хотели? Ну эти, трое? – спросил Меф.
Старик отпустил его руку и оперся о кафельную стену у лифта. Меф ощутил короткую, сразу отхлынувшую волну сомнения.
– Ну как тебе сказать?.. Для одинокого человека у меня слишком большая квартира. Некоторым кажется, что она должна быть компактнее. Два метра в длину и сантиметров шестьдесят в ширину… – мрачно пояснил старик, не то вшагивая, не то падая в подошедший лифт.
Меф последовал за ним. Лифт поднимался толчками, очень медленно. Их лица соседствовали: Буслаев и старик были одного роста. Только один рвался вверх, другого же время пригибало к земле.
Старик, не отводя глаз, спокойно разглядывал Мефа. Его голова была похожа на облетевший одуванчик. Беззащитная, голо-пористая, на тонкой шее. Когда старик говорил, голова вздрагивала и откидывалась назад, точно от ветра. Желто-седые волосы торчали как пух и усиливали сходство с одуванчиком.
– Что, страшный? – понимающе спросил старик.
– Да нет, – поспешно заверил его Меф и, понимая, что старик ему не поверил, добавил: – Ерунда все это!
Старик усмехнулся, оценив искренность.
– И правда, ерунда! Как ни крути, большая часть жизни приходится на старость. От пятидесяти до восьмидесяти столько же, сколько от нуля до тридцати. Сейчас тебе, конечно, не понять, но когда-нибудь… – Старик замолчал и уверенно протянул Мефу коричневатую, неожиданно сильную ладонь.
– Будем знакомы. Азеф Ефимыч. Но это длинно. Зови меня Азеф.
– Мефодий.
Старик на мгновение закрыл глаза, точно пробуя имя на вкус.
– Звучно. Ко многому обязывает, – вполголоса оценил он.
Квартира у старика была большой и гулкой. На рассохшемся дубовом паркете лежали яркие пятна солнца. Массивный, семидесятых годов приемник, ловя неведомую волну, откашливал забытый фокстрот. На ковре висела тусклая, узкая, сильно загнутая сабля с неотчетливой, почти безвольной рукоятью.
– Персия. Конного боя. В пешем ей только колбасу пилить, – не задумываясь, сказал Меф.
– Я вижу, ты знаешь в этом толк… Подарок одного монгола. Хороший был парень, занимался джигитовкой. С коня тушил саблей свечи. Мы вместе гастролировали много лет, – сказал Азеф, не оборачиваясь.
Он стоял у шкафа с лекарствами, деловито выщелкивая на ладонь таблетки. Меф был послан на кухню за водой. Когда он вернулся, губы старика уже не были синими.
– Вы циркач? – спросил Мефодий.
Старик ответил не сразу. Медленно, мелкими глотками выпил воду и поставил чашку на подоконник.
– Воздушный гимнаст, хотя сейчас в это непросто поверить. Ты когда-нибудь слышал о Сулержицком?
– Нет.
Азеф махнул рукой.
– Неважно. Поговорим о другом. Ты помог мне. Зачем?
– Ну надо же помогать людям… Вы не звали на помощь. Почему? – с интересом спросил Меф.
Старик покрутил в пальцах коробку, поставил ее на место и пальцем захлопнул шкафчик.
– Не люблю казаться слабым. Ты ведь тоже не любишь, не так ли?
– Мало кто любит. Если только слабость не используется как атакующее оружие, – сказал Меф, вспоминая Вихрову. – Эти трое… Они вернутся?
Старик внимательно посмотрел на Буслаева. В его взгляде, как показалось Мефу, скрывалась ирония. Еще бы: шестнадцатилетний юнец с хвостом светлых волос, чудом подшибивший налетчика банкой со сгущенкой, лезет покровительствовать. Наглое, самоуверенное, хотя, возможно, не самое плохое поколение.
– А если вернутся, ты что, будешь меня защищать? Наберем много банок со сгущенкой, с кукурузой, с зеленым горошком и устроим тотальную войну? – спросил он.
– Ну хотя бы попытаемся, – осторожно сказал Меф.
Азеф кивнул, оценив точность и искренность ответа.
– Что ж… Лучше вдвоем, чем одному. Но поначалу попытаюсь разобраться сам. Не в первый раз, – сказал он, кивнув на телефон.
В его тоне было нечто такое, что Меф почувствовал: Азеф ставит точку и просит его уйти.
– Ну как хотите! Если что – звоните! – сказал Буслаев и продиктовал свой номер.
Старик записал номер прямо на обоях, использовав ручку, болтавшуюся на нитке у телефона. Мефу показалось, для того, чтобы не обижать своего молодого знакомого. Меф вышел на площадку и сел в лифт, чувствуя на себе внимательный, испытующий, почти физически ощутимый взгляд старика.
Кабина была уже внизу, а старик все смотрел на закрывшиеся двери лифта.
Внизу у подъезда Меф нашел свою сгущенку. От знакомства с затылком банка не пострадала, хотя этикетка и была счесана последующим падением на асфальт.
«На ужин пригодится», – решил Меф.

Глава 3
Недогавриков и городские озеленители

Характер страны – это усредненный характер ее жителей. Сила страны – это сумма характеров ее жителей.
Арифметика бытия

Сухой палец времени перекидывал на счетах жизни костяшки дней.
Нередко в районе полудня само собой получалось, что Меф оказывался недалеко от Большой Дмитровки. Стоило забыться, и ноги сами несли его в канцелярию. Однако за две недели Меф уступил искушению лишь однажды. И то, чтобы забрать свои вещи.
Отогнув сетку, Меф привычно наклонился, чтобы не задеть нижнюю перекладину строительных лесов. Жутко вспомнить, сколько синяков набил о нее он сам, а еще больше высоченный Мошкин. Один Чимоданов был такого удачного для быта размера, что поручни в метро, дверные притолоки и прочие неудобства, с которыми постоянно сталкиваются высокие люди, не представляли для него опасности. Даже подголовники автомобильных сидений оказывались у Чимоданова как раз на нужной высоте.
«Ты абсолютно среднестатистический пошляк абсолютно среднестатистического роста!» – внушала Чимоданову Улита.
У дверей резиденции Меф поймал себя на том, что трогает языком скол переднего зуба. Это был явный признак волнения, и, рассердившись на себя, Меф остановился. Он стоял и смотрел на дверь, известную ему так хорошо, что он с закрытыми глазами, находясь внутри, безошибочно определял, кто пришел.
Говоря откровенно, это было совсем не сложно. Мошкин обычно приоткрывал дверь едва-едва, а затем протискивался боком, точно опасался побеспокоить кого-то своим слишком шумным появлением. Чимоданов, напротив, распахивал дверь пинком, так, что она врезалась ручкой в стену.
– Что, гады, не ждали? – громогласно вопрошал он и бывал очень смущен, когда «гадом, который не ждал», оказывался, скажем, задумчиво разглядывающий его Арей.
Ната, уверявшая всех, что у нее слабые руки, всегда поворачивалась перед дверью боком и толкала ее бедром, издавая жалобные призывы, чтобы кто-нибудь ей помог. Если никто не помогал – Вихрова неплохо справлялась и сама.
Арей открывал дверь решительно, уверенно, но входить не спешил и замирал на пороге, точно испытывая терпение притаившегося убийцы, который мог кинуться на него из полумрака. Именно по этому зазору между скрипом и шагами мечник и опознавался безошибочно.
Улита толкала дверь бедром, как и Вихрова, но не оттого, что считала себя слабой, а потому, что руки у нее вечно бывали заняты покупками. При этом она обязательно что-нибудь роняла. Начинала поднимать, пыхтеть, громко выражать недовольство, и всем этим ярко обозначала свое присутствие в мире.
Воспоминания Мефа прервал шорох. Он оглянулся и увидел двух надушенных суккубов, пробиравшихся под лесами. Обнаружившийся у них на пути Буслаев оказался для суккубов полной неожиданностью. Один зашаркал ножкой. Другой, знавший, что Меф никакой уже не наследник, принялся хорохориться и выпячивать грудь, но беспричинно струсил и тоже зашаркал ножкой.
Поняв, что он замечен и отступление невозможно, Меф толкнул дверь канцелярии. Пятое измерение впустило его неохотно. Несколько секунд оно приглядывалось к Буслаеву как к чужаку, с подозрением ощупывая его, как слепец ощупывает пальцами лицо нового человека.
Эти несколько томительных секунд Буслаев видел обшарпанные стены и строительный мусор дома, пребывающего в состоянии хронического ремонта. Наконец Меф ощутил упругое дуновение иной реальности. Мир сгущенных красок и пляшущих теней надвинулся на него. Вот длинные заваленные пергаментами столы, вот скучные канцелярские шкафы с папками, а вот и лицемерно хлопающий глазками портрет Лигула. Все прежнее и все уже чужое.
Из сотрудников в канцелярии находились только Улита и Чимоданов. Мошкин и Ната куда-то слиняли. По этому признаку Меф определил, что шефа нет, и немного расслабился.
Чимоданов встретил Мефа равнодушно, хотя не виделись они уже довольно давно. Петруччо сидел за столом и что-то быстро строчил, часто окуная перо в чернильницу. На нем была короткая, собственного изготовления жилетка, вместо ниток прошитая кожаными шнурами.
– Проекты составляет. Повышает коэффициент общего негодяйства… Совсем этот Лигул забодал всех бонусной системой! – пояснила Мефу Улита.
Ведьма взмахнула печатью мрака и очередной проштампованный суккуб затрюхал к дверям, потирая лоб.
– И чего ты, птенчик, сюда залетел? – поинтересовалась она у Мефа.
– За вещами.
– А-а… Ну-ну! – сказала Улита насмешливо и встала, чтобы взять с полки папку, переплет которой тоскливо слезился человеческим глазом.
– Видок у тебя одичалый! Что твоя светлая, не вернулась еще? – поинтересовалась она.
– Нет.
Ведьма фыркнула.
– Ты смотри, чтоб она там не поумнела в Эдеме! Девушкам вредно быть умными. По себе знаю. Это угнетает репродукцию и плохо влияет на общее течение влюбленностей.
Меф мысленно толкнул Улиту сзади под колени. Этот фокус он отработал давно. Главное, незаметно установить визуальный контакт, а затем, слив свои ноги с чужими, сделать требуемое движение. Не успев защититься, ведьма грузно рухнула на стул.
– Шеф, девочку обижают! – крикнула она в приоткрытую дверь.
Меф вздрогнул.
– Разве Арей здесь? – нервно спросил он.
– А-а, испугался!!! – восторжествовала Улита. – То-то же!.. Ладно, топай за своими вещами. Раньше вечера Арея все равно не будет. Его вызвали в Тартар.
Меф привычно напрягся.
– Зачем в Тартар?
– А тебе-то что за дело? Ты теперь другой конторе служишь – вот и служи! – резонно отвечала Улита.
Мефодий не стал ее разуверять. Попробуй объясни, что нити старых привычек рвутся тяжело и мучительно. Прошлое уже вычеркнуто и уничтожено, но ничего нового пока не построено, и невольно приходится возвращаться к обломкам.
Меф поднялся на второй этаж. В его комнате ничего не изменилось. Едва ли кто заходил сюда без него. Вот «Книга Хамелеонов» на подоконнике, а вот желтая настольная лампа с гнущимся хоботом. Когда-то ради озорства он прилепил к ней кусок комиссионерского пластилина и, бывало, когда лампа разогревалась, пластилин попискивал. Хобот лампы был по-прежнему нацелен на тетрадь, в которой Меф отмечал отжимания, подтягивания и время, которое стоял на кулаках. Вспомнив, что в последнее время он почти забросил тренировки, Меф ощутил укол совести.
Буслаев немного посидел на кровати, размышляя, а затем вытащил большую спортивную сумку и стал собирать вещи. Начал он с оружия, занявшего добрых три четверти сумки.
Меф не предполагал, что за несколько лет у него накопится столько всего. Не считая меча – две рапиры, шест, алебарда, боевой топор, мавританская пика, стилет, кулачные щиты и кинжалы разных видов, множество ножей, три лука, арбалет. Самое громоздкое – шест, пику, алебарду, топор, луки с арбалетом, все щиты, кроме одного, любимого, со шпаголомом, он свалил на кровать, решив, что оставит их частично Мошкину, частично Чимоданову. С собой Меф взял лишь то, с чем так и не сумел расстаться.
Но даже и при этом раскладе вышло, что расстаться он не сумел с очень и очень многим. Сумка получилась неподъемной. Когда Меф оторвал ее от пола, ему почудилось, что рука у него отвисла до колена, как у обезьяны. А надо было еще положить зубную щетку, мыльницу, пару полотенец, несколько футболок, тетради и кое-что другое, по мелочи. Всю зимнюю и осеннюю одежду Меф бросил в резиденции, решив, что брать все сразу явный перебор. Да и желание собираться у него уже иссякло.
Последним в сумку забрался Депресняк, устроился в майках, прокопав себе логово, и нагло уставился на Мефа. Буслаев хмыкнул и задвинул его молнией. Он надеялся в качестве моральной компенсации прищемить коту хвост, но тот его дальновидно убрал.
С порога Меф еще раз оглянулся.
– Ну вот и все! Спасибо этому дому – пойду к другому! – сказал он.
«Книга Хамелеонов» затряслась, истерично запрыгала, точно требовала, чтобы Буслаев немедленно открыл ее, однако Меф не стал к ней даже подходить. Волоча по ступеням бряцавшую оружием сумку, он спустился по лестнице.

* * *

Дафна провела в Эдеме две с половиной недели. На две недели Меф настроил себя заранее, а вот к последней половине оказался не готов, и она стала для него особенно мучительной. Но вот, наконец, и она миновала.
Появилась Дафна внезапно, не утром, но еще не вечером, в ту смутную часть дня, когда уже не работается, но еще не отдыхается. Меф без всякого дела шатался по улицам, когда вдруг увидел ее маленькую фигурку, мелькнувшую между домами. Мгновенно узнав, он рванулся к ней, подбежал и остановился в шаге. Даф смотрела на него, внутренне светясь, хотя внешне оставалась серьезной. В руках у нее Меф увидел флейту. От бронзовых крыльев на шее исходило слабое сияние.
Депресняк, по обычаю всех котов, не стал проявлять бурной радости. Он приблизился к хозяйке и подозрительно обнюхал ее ноги, ревниво проверяя, не терлись ли о них другие коты. И лишь после этого небрежно потерся сам.
Наступив на кота, Меф метнулся к Дафне.
– Как ты? – спросили они в одно и то же время, и вопросы, столкнувшись, отскочили как бильярдные шары.
– У меня все хорошо! Яд вывели. И мавки, и тот прежний, на флейте. Мне вернули маголодии и крылья. Я много летала все эти дни! Очень много!.. Дорвалась! Меня хотели еще на неделю оставить, но я сбежала, – сбивчиво сказала она. – А ты как? Где ты жил?
– У Недогаврикова, – с улыбкой ответил Меф.
Он потому и улыбался, что знал, какую реакцию вызовет у Даф звучание фамилии Недогавриков. Вроде бы не полный Гавриков, а так, ни то ни се. Недогавриков был одним из многих прежних приятелей Улиты, которого ведьма попросила ненадолго приютить Мефа. Ведьма догадывалась, что к матери Меф не вернется, равно как и в гимназию к Глумовичу, где за ним еще числилась комната.
– Как-как? – переспросил, помнится, Меф, впервые услышав фамилию.
– Даже и не думай издеваться! – предупредила ведьма. – А то знаю я тебя! Заявишь, что ты Недобуслаев! Чувство юмора у тебя, как у Недочимоданова… тьфу ты!
Приятель Улиты оказался молчуном. Причем молчуном настолько хроническим, что Меф не понимал, как он сумел когда-то познакомиться с Улитой. Должно быть, ведьма говорила сразу за двоих и, принимая во внимание ее вербальные дарования, неплохо с этим справлялась.
За две недели Меф слышал голос Недогаврикова всего три или четыре раза, когда тот отвечал по телефону. В остальное время им вполне хватало жестов. Если прежний приятель Улиты показывал на пылесос или швабру – это означало, что сегодня очередь Мефа убирать. Если с грохотом выдвигал в кухне вторую табуретку – приглашение к столу. Если заходил к Мефу и демонстрировал пустой пакет – это переводилось: «Закончился хлеб. Топай в магазин!»
В первые дни Меф по привычке пытался произносить хоть какие-то слова. Ну, допустим, «доброе утро!». Недогавриков сдержанно кивал, подтверждая, что он вполне осознает тот факт, что утро не злое, а довольно-таки доброе, однако обмусоливать эту тему до бесконечности не имеет желания.
Тогда Меф и «привет!» перестал говорить к полному удовольствию хозяина квартиры. Лишь дружелюбно кивал и получал в ответ не менее дружелюбный кивок. Вскоре Меф с удивлением обнаружил, что для нормальных мужских отношений слова не особо и важны. Вполне достаточно кивка, рукопожатия или спокойной улыбки.
Похоже, речь как таковая возникла, когда в жизнь мужчины пришла женщина и стала загружать его утомительными поручениями. Ну, например, выбить палицей шкуру мамонта или камнями загнать домой расшалившихся ребятишек. Мужская дружба в ту эпоху уже сложилась в своем современном варианте и особых изменений не претерпела.
Когда Дафна вернулась, Мефу стало ясно, что пора искать себе другое жилище. Он подошел к Недогаврикову, ткнул себя пальцем в грудь и показал на входную дверь. Недогавриков в ответ поднес левую руку к сердцу, а правой сделал «пока-пока!».

* * *

Бродя по городу, Мефодий и Дафна размышляли, где им поселиться.
– А если к Эссиорху? – предложила Дафна.
– У Эссиорха живет Корнелий. Он меня раз десять в день будет вызывать на дуэль, чтобы продемонстрировать, как он лихо цепляет флейтой за шкаф.
– Не издевайся!
– Я не издеваюсь. А у тебя он будет просить телефончик.
– Ты что, ревнуешь? – уловив новую для себя интонацию, с любопытством спросила Даф.
– Ревнует – значит любит, – сказал Меф.
– Бред! Ревность – это как жидкость для разжигания костров, которую покупают неопытные туристы. Когда человек начинает подливать ревность в огонь любви, значит, огонь сам по себе уже едва горит. Или пламя не греет и хочется его усилить. В общем, что-то не в порядке, – убежденно сказала Даф.
Она предложила Мефу не изобретать велосипед, а пойти по стопам Эссиорха.
– Найдем неудачливую квартиру, в которой должно что-то случиться, и поселимся там. Хозяева только спасибо нам скажут, – сказала она.
Меф не возражал. Он предположил, что, если не заморачиваться, неудачливую квартиру можно найти еще до вечера. Главное, чтобы не на «Речном».
– Почему не на «Речном»? – удивилась Дафна.
– Там снимают Прасковья с Ромасюсиком. Не стоит особенно толпиться в одном районе. Хотя, конечно, странно, что они устроились так скромно. Уверен, при минимальном желании Лигул разместил бы Прасковью всемеро лучше. Дворец в Трансильвании, виллу в Ницце – мало ли у мрака резиденций?
– Лигул хочет, чтобы Прасковья освоилась в этом мире. А освоиться человек может, когда его не защищают от бытовых трудностей, – предположила Дафна.
– Ну так это еще не трудности! Если нужны трудности – то тогда не в Москву на «Речной вокзал», а куда-нибудь за Урал, в общагу. Там бы шоколадного Ромасюсика сожрали в три минуты, а Прасковье пришлось бы зубами выгрызать себе экологическую нишу, – сказал Мефодий.
Даф засмеялась.
– Выгрызать она научилась еще в Тартаре. Сейчас же ей нужно нечто совсем иное… Понять течение жизни, уловить ритм, – заметила она.

* * *

Почти сразу обнаружилось, что Меф не наделен даром отыскивать неудачливые квартиры. Для этого тонкого умения он был слишком прямолинеен. Ему недоставало тонкости, чтобы осязать трепетную паутину бытия, не обрывая ее.
«Чтобы пришить пуговицу – нужна игла, а не лом!» – часто говорила ему Улита.
Тогда Дафна взяла поиски на себя. Меф удивился, когда перед ними вдруг выросла вывеска:

«Министерство образования Российской Федерации Институт городского озеленения и цветоводства
Общежитие».

– Ты уверена, что ничего не перепутала? – поинтересовался Меф.
Даф стояла снаружи и согнутым пальцем выковыривала из только что купленного батона мякиш. Корку она всегда оставляла напоследок как заслуженное и отсроченное удовольствие.
– Нет, – заверила его Даф, засовывая нос в горбушку. – Через полтора месяца вот в этот угол должен въехать трейлер. Отказ тормозов. Крайнюю комнату снесет начисто, хотя дом и устоит.
– А хозяин комнаты? Он не пострадает?
– Не хозяин. Хозяйка… Она сейчас в Баку и пробудет там еще полгода. Вот только как быть с трейлером? Он все равно должен во что-нибудь въехать. В противном случае Тартар придерется, что мы меняем историю, – озабоченно сказала Дафна.
– Можно устроить, чтобы трейлер столкнулся с Мамаем на пару минут раньше. Посадим Мамая за руль другого трейлера. Бух! И все получат удовольствие, – предложил Меф, заранее радуясь масштабности зрелища.
– Мамай – комиссионер мрака. Ты больше не имеешь права его ни о чем просить, – категорично напомнила Даф.
Рука с батоном случайно оказалась слишком близко от головы Мефа. Не удержавшись, Буслаев сделал быстрое движение.
– Только не корку! Я ее десять минут ковыряла! – завопила Даф.
– Ты маленькая жадина! – промычал Меф.
Рот у него был вместительный, что сказалось на размере оставшейся корки.
– Не-е-ет! – простонала Даф.
– Против фактов не попрешь! Всегда так бывает: чем больше трясешься и отодвигаешь удовольствие – тем больше шансов, что у тебя его попрут, – заявил Меф.
– Свинья ты все-таки! – Даф шмыгнула носом. – Так что будем делать с трейлером?
– Ничего. За полтора месяца что-нибудь придумаем. В конце концов можно втупую прикатить десяток пустых мусорных баков и выстроить их в ряд. Грохоту будет много, а общежитие не пострадает! – утешил ее Меф и решительно толкнул дверь общежития.
Вахтер, поначалу преградивший им дорогу, уже через минуту кинулся открывать дверь казенным дубликатом ключа, извлеченным из висевшего на стене ящика. Дафна спрятала флейту, сожалея, что приходится прибегать к маголодиям по такому незначительному поводу.
– Селям алейкум! – говорила она всем, кого встречала.
В общежитии института городского озеленения жили в основном восточные люди, работающие на рынке. Как совсем молодые, так и зрелого возраста. Видимо, никто, кроме них, городским озеленением не интересовался.
«Неудачливая» комната оказалась крайней по коридору. У нее единственной на этаже было два окна и небольшая выгороженная кухня, отделенная шкафом.
– Нормально. Остаемся, – великодушно сказал Меф.
Вахтер удивленно заморгал. Сложно сказать, что именно внушила ему Даф своей маголодией, но во фразу «Нормально. Остаемся» это определенно не вписывалось. Буслаев вложил вахтеру в руку недоеденный батон хлеба и, забрав казенный ключ, тепло попрощался с ним.
Переезд не занял много времени. У Дафны, кроме рюкзачка, был темно-синий аэропортовский чемодан на колесиках, который она привезла с собой из Эдема. Меф ради интереса приподнял его. Чемодан ничего не весил. Когда Даф открыла его, обнаружилось, что он пуст.
Меф щелкнул по чемодану ногтем.
– И зачем? – спросил он.
– Подарок Троила, – не без гордости отвечала Даф.
– Что подарок, пустой чемодан?
Дафна потрогала выдвигающуюся ручку.
– Им можно пользоваться как обычным. Кроме того, Троил сказал, что время от времени в нем появляется что-то нужное, когда оно действительно необходимо.
– А если что-то было необходимо, но не появилось?
– Если что-то не появилось, значит, оно не былодействительно необходимым.  – Даф голосом подчеркнула, что усомниться в Троиле она не позволит.
Меф хмыкнул. Он никак не мог привыкнуть к манере света накладывать на себя бесконечные ограничения. Будь это чемодан мрака, он доставлял бы своему хозяину все – совсем все, не рассуждая, насколько это этично или необходимо. Правда, и плата была бы высокой. Никакие артефакты мрака ничего не делают за так. Цена их услуг высока, и она тем выше, чем позже взимается. Никто лучше мрака не умеет насчитывать проценты.
Стемнело. В двух крайних окнах общежития озеленителей вспыхнул свет. Дафна стояла у плиты и варила кофе. Депресняк на подоконнике мечтательно обнюхивал горшок с фиалками. Слишком мечтательно, чтобы имело смысл оставлять его на окне надолго.
Меф взял кота, открыл форточку и посадил Депресняка на раму. Не обидевшись, кот улегся и принялся смотреть на улицу. Затем, всплеснув крыльями, тяжело спрыгнул на асфальт и куда-то отправился вдоль дороги.
Мефодий и Дафна смотрели, как Депресняк петляет между молоденькими деревцами. Кот двигался медленно, вкрадчивым шагом охотника.
– Вот мы и вместе… Впервые в жизни я счастлив, но растерян. Наверное, я совершенно не умею быть счастливым, – сказал Меф.
Даф прижалась лбом к его плечу.

Глава 4
Случайная стычка

Если не любишь людей – боишься их, не ощущаешь своего единства с ними, ты несчастен и чужд миру. Но стоит тебе полюбить людей – и ситуация мгновенно меняется. Ветвь жива, только пока она часть дерева. Во всяком другом случае она быстро становится мертвой деревяшкой.
Книга Света

По стеклу ползли дождевые капли. Каждая оставляла мокрую дорожку. Порой капли встречались, и две дорожки сливались в одну. «Прямо как человеческие судьбы», – думала Даф.
Они сидели в тесной кухне у Зозо, где происходил семейный совет. Учитывая, что Хаврон на нем отсутствовал, совет гораздо меньше походил на балаган, чем это в принципе было возможно.
– Ты хочешь сказать, что больше не учишься в гимназии? – озабоченно спросила Зозо.
– Я уже раз восемь это повторил, – вспылил Меф.
– Не груби матери! Мать у человека одна! – напомнила Зозо.
Мефодий заверил ее, что он в курсе.
– Вылететь из гимназии за год до окончания! Невиданное дело! А как же институт? Я пойду к Глумовичу! Я умолю его! Это святой, светлый человек! Бескорыстная душа! Он не отвернется от материнского горя! Я встану на колени! Мы все встанем на колени! – воодушевилась Зозо.
– Хорошая мысль! – одобрил Меф. – Даф, у тебя как завтра утром со временем? Пойдешь с нами вставать на колени Глумовичу? Встанем и попрыгаем. Давненько у бедняги не было гипса.
Зозо хихикнула, но тотчас спохватилась, что роняет свой материнский авторитет, и заставила себя возмутиться. Эмоциональные переходы у нее осуществлялись всегда мгновенно, точно кто-то перещелкивал тумблер.
– Отвратительно! Он же еще и насмехается! Ты унаследовал от своего отца все его худшие качества! – заявила она.
Меф заинтересовался:
– А какие именно?
– Все! – отрезала Зозо. – Запомни раз и навсегда. Все хорошее в тебе от меня: красота, ум, хороший вкус, хорошая фигура. Все плохое – от папаши. Тупость, самоуверенность, грубость, маленькие негениальные уши с крошечной мочкой!
Даф, ковырявшая ложечкой половинку сухого лимона, не выдержала и чихнула в чашку.
– Прошу прощения. Я поперхнулась, – пояснила она.
Зозо с подозрением уставилась на Дафну.
– Как? Только не говори мне, что ты тоже вылетела из гимназии! – осенило вдруг ее.
– Пробкой, – подтвердила Даф с глубочайшим удовлетворением.
Зозо рассеянно поискала глазами что-нибудь съедобное. Она терпеть не могла пить чай без ничего. Ей было заведомо известно, что ничего не куплено, но неожиданно для себя она обнаружила в вазочке половинку тульского пряника. Недоверчиво оглядела, потрогала, понюхала и стала есть. Мефодий благодарно взглянул на Дафну. Ему было известно, что его мать после еды всегда добреет.
– Какой ужас, Даша! Я всегда была уверена, что ты серьезная девушка и благотворно влияешь на моего олуха. Что думают по этому поводу твои родители? – сказала Зозо уже гораздо мягче.
– Они думают, что можно закончить школу экстерном. То есть, конечно, остался всего год и ускорить ничего особенно не получится, но подготовиться и сдать экзамены реально, – сказала Дафна.
Она достала из рюкзака флейту и коснулась губами мундштука. Звук получился легким, щекочущим, едва уловимым. Бронзовые крылья на груди у Дафны потеплели. До чего же приятно, что флейта вновь ее слушается!
Лоб Зозо разгладился. Она воздела глаза к потолку, жизнерадостно подумав, что такое количество трещин на штукатурке иметь просто неприлично. Настолько неприлично, что в этом есть приятный вызов общественному мнению.
– Ну хорошо, пусть так. Сынок, но где ты будешь жить? Конечно, можно постелить Эде в ванной поролон, но, боюсь, этому эгоисту не хватит душевного благородства туда перелечь. Допустим даже, мы вдвоем сумеем его переорать! Но тогда он станет запираться и из вредности никого не пустит почистить зубы! – сказала она обеспокоенно.
– Пока что нас не выселяют из гимназического общежития. Комнаты нам оставили. Месяца три в запасе еще есть, – успокоил мать Мефодий.
Зозо кивнула с явным облечением. Человек верит в двух случаях: когда действительно верит и когда втайне ощущает, что недоверие нарушит его душевное равновесие.
– Все равно с этим надо что-то решать! – сказала она сдающимся голосом человека, который уже отодвинул проблему на второй план.
Мефодий с Дафной просидели у Зозо еще минут двадцать и стали прощаться. В коридоре обнаружилось, что Депресняк, неосторожно оставленный в одиночестве, прогрыз шины у велосипеда Эди и разодрал когтями седло. Утешало только то, что Эдя на велосипеде все равно не ездил. Велосипед так и стоял надгробным памятником здоровому образу жизни.
– Я сто раз говорила Эдьке: не катаешься – продай! А он мне: тогда пакеты не на что будет вешать! Вот пусть и вешает теперь, руль-то остался! – мстительно заявила Зозо.
– Простите его! Он не хотел! – извинилась Даф, с досадой отлавливая пытавшегося ускользнуть кота. – Он жертва собственных страстей!
«Жертва страстей» упрямо болталась у нее в руке, компенсируя недостаток интеллекта избытком характера.
Напоследок Зозо заставила сына поклясться, что они будут хорошо питаться. Если надо, она сама станет им готовить. Правда, не сегодня и не завтра, но не позднее пятницы точно.
– Запомните: горячий суп каждый день! Хуже гастрита в шестнадцать лет может быть только облысение в двадцать два, – крикнула Зозо в закрывающиеся двери лифта.
Даф нажала кнопку первого этажа. Кнопка была вдавленная, блестела от множества прикосновений. Лифт дернулся и стал медленно опускаться, задумчиво скрипя. Мефу вспомнилось: когда ему было лет восемь, он постоянно опасался, что лифт сорвется в шахту. Или что у него оторвется дно. Ох уж эти детские страхи! Ты маленький, и страх маленький. Ты растешь, и страх растет вместе с тобой, не уставая менять личины, приобретая все новые формы. Всякий вчерашний страх смешон. Всякий сегодняшний ужасен. Вот и теперь забавно вспоминать, но тогда, шагая в кабину лифта, он ощущал себя по меньшей мере летчиком, которому надо катапультироваться из горящего самолета.
– Уф! Предупреждал я тебя: не надо было ничего говорить! Ну хлебнули чайку, хвостиком повиляли и свалили! К чему грузить человека, который вообще не в теме? – заявил Меф.
– Не сказать маме правду? – удивилась Даф.
Меф поперхнулся.
– По-твоему, мы ей сказали правду? – спросил он.
Даф сменила тему. Она и сама в глубине души сомневалась, что правда в таком усеченном виде сильно отличается от лжи. Разве что стремлением вообще что-то сказать.
– Слушай, а твоя мама в самом деле смогла бы встать перед Глумовичем на колени? – спросила она.
Меф вознегодовал:
– Зозо? Да никогда! Она гордая! Она, может, и пошла бы, искренне думая, что будет умолять, но по ходу дела случилось бы так, что у Глумовича сам собой возник фонарь под глазом… Кстати, он ведь меня действительно отчислил, собака такая!
– Думаешь, это Арей сказал Глумовичу, что ты бросил мрак? – задумчиво спросила Дафна.
– Как бы не так! Так тебе Арей и кинется шептать в ушко Глумовичу! Тоже мне друга нашел. Кто-то из комиссионеров небось наквакал, чтобы нагадить.
Они прошли мимо почтовых ящиков и вышли на улицу. Двор детства показался Мефу неожиданно маленьким и сдавленным. Он попытался разобраться отчего, но так и не разобрался. То ли двор действительно сузился, то ли он сам вырос.
Меф вспомнил детство. Жаркий воздух, поднимавшийся снизу, от каменного тела дома, когда он распахивал окно. Узкая клетка двора, отчеркнутая от улицы линией кустарника. Ржавая горка с единственной яркой полосой в центре, до блеска отполированной множеством штанов. Песочница, похожая на проплешину, в которой копались, конкурируя, дети и кошки. Каждую весну в песочницу навозили горы песка, а к осени песок таинственным образом исчезал. Площадки у лифтов, пахнущие супом, и сами лифты, пахнущие машинным маслом и тогда еще новой резиной. Скрип и резина сливались и были неразделимы в сознании.
– А у меня действительно маленькие негениальные уши с крошечной мочкой? – спросил Меф неожиданно.
Дафна посмотрела на его уши. Вначале на одно ухо, а затем, заставив Мефа повернуться, на другое.
– По-моему, уши как уши. С другой стороны, я никогда не видела ушей гениев и не могу сравнивать объективно, – осторожно сказала она.
Меф улыбнулся. Светлым стражам вопросов лучше не задавать. Они слишком честны, чтобы льстить.
Асфальт был залит солнцем. В большой луже посреди парковки расплывалось красивое, радужное бензиновое пятно. Через лужу были проброшены кирпичи и доски. Меф жадно оглядывался. Ему казалось, он хорошо знает район, в котором вырос. Да и как могло быть иначе? Он жил здесь в возрасте, когда человека тянет изучить и облазить все, куда можно забраться в принципе.
Не только официальный и скучный взрослый мир, по которому пролегают неизменные «правильные» тропы – асфальтовые дорожки, остановки, магазины, но и мир тайный, неофициальный, сокрытый. Подвалы, пахнущие сытной и густой сыростью. Чердаки с таинственными бомжачьими матрацами, на которых никогда никого нет, и белыми разводами голубиного помета на балках. Просмоленные крыши гаражей, от которых легко отколупываются похожие на пластилин мягкие капли, которые под видом «жувачки» сосватываются в щербатый рот доверчивому младшему товарищу.
А узкие грязные проходы между гаражами? Вот уж где промежуточная станция между бытием и небытием! Рамы со следами штукатурки и торчащими из мятого, крошащегося дерева крашеными шурупами. Выкорчеванные двери с ручками, надраенными тысячами прикосновений, – двери, так и не доехавшие до заветного домика на шести сотках. Древний холодильник, с открученным двигателем и свинченными змеевиками фреонов, из которого запасливый мечтатель-хомяк мечтает со временем, которое никогда не наступит, изготовить дачный сейф. Между вещами-гигантами громоздится всякая мелкая дрянь – гнутые лыжные палки, стертые покрышки, гниющие связки картона и прочие утопленники памяти, которые все никак не всплывут с ее дна.
Возвращаясь от Зозо, Меф повел Дафну не умытой титульной улицей, обозначенной на автомобильных картах жирной желтой полосой, а ее мистером Хайдом – дворами и закоулками. Этот путь был короче, а главное, интереснее. Петляя между изнанками домов по отмостке, усыпанной окурками и сухими крапинами плевков, он вслух вспоминал:
– Между той стеной и киоском я всегда прятался на велике и никто меня не находил. Игра у нас такая была – прятки на великах. Прячься, где хочешь, только чтобы не слезать с седла. А тут мы зимой смывались от одного мужика. Залезли на крышу машины, ее почти всю занесло, а она как завоет! Прямо из-под снега! Мужик выскочил на мороз – трусы, майка, тапки! – и за нами. Еле учесали от придурка. И рожает же мама таких маньяков!
– Мефодий! – укоризненно произнесла Даф, не любившая резких словечек.
– Что Мефодий? Ну разве не маньяк? Вот если бы ты была мужиком, разве ты стала бы вопить и в тапках прыгать по сугробам за детьми, которые влезли на крышу твоего рыдвана? – возмутился Меф.
– У меня никогда не было машины, – уклончиво ответила Дафна.
– А если бы была?
– Все равно мне сложно вообразить себя мужиком в трусах и тапках.
Дафна не преувеличивала. Представить себя мужиком ей было действительно непросто, зато маленького Мефа, скачущего на крыше машины и удирающего по сугробам, она представляла себе очень даже хорошо.
– А здесь, вон через тот двор, я ходил к одной девчонке… – сказал Меф, останавливаясь.
– А как ее звали? – спросила Дафна.
– Неважно, – сказал Меф.
– Но она была хорошая?
– Нормальная, – коротко ответил Буслаев.
Он жалел уже, что вообще упомянул об этом. Ему не хотелось обсуждать с Дафной Ирку. Это было бы предательством по отношению к Ирке, что он смутно, но совершенно четко улавливал.
– А тут мы подрались с одним парнем! – торопливо кивнул он на гаражи. – Я вроде как победил, но он напоследок, как девчонка, укусил меня за палец. А зубы у него были не особо стерильные. У меня палец распух, болел три недели, не сгибался. Даже резать хотели.
– А почему подрались? Какой был повод? – с интересом спросила Дафна.
Меф честно напряг память.
– Не помню даже. Думаю, парень был похож на меня. Такой же шустрый, лез во все дыры, командовал. Ну и не могли сойтись. И второй случай был в этом же духе. Меня как-то на Волгу отправили в лагерь отдыха. Кроме меня, там был из Москвы еще один пацанчик. Как же дико он меня раздражал! Не меньше, чем я его! Мы с ним начали драться еще в поезде. И закончили в поезде, но уже на обратном пути.
– А с этим почему дрались? – спросила Дафна, улыбаясь.
Вопрос был не праздный. Ей было важно знать о Мефодии все с момента рождения и до сегодняшнего дня. Когда страж света любит, он не разделяет себя и того, кого любит. Они становятся единым целым – слитным человеком с двумя головами, четырьмя ногами и руками. Все внутренние границы стираются, становятся условными. Вон та елочка еще на твоей территории, а вот эта елка уже моя – такого у них нет и быть не может…
– А шут его знает! Нам даже разговаривать не нужно было. Видим друг друга и сразу бросаемся как звери. Тоже, наверное, на меня был похож. А у светлых что, такого не бывает? – спросил Меф.
Даф заверила его, что случается всякое.
– Но мы после ссоры обычно просим друг у друга прощения, – добавила она.
Меф кивнул.
– В этом, наверное, главная разница. У меня бы язык не повернулся попросить прощения у этой подлой макаки, которая меня за палец тяпнула! – заявил он.
Даф улыбнулась.
Меф свернул за угол дома, сделал пару шагов и в растерянности остановился. Проход был застроен неизвестно откуда взявшейся многоэтажкой. Дома сейчас растут как грибы.
– Заблудились? – спросила Даф, тактично употребляя множественное число.
Меф вспыхнул.
– Чтобы я, в своем районе? Да никогда в жизни! Нам нужно вон туда! Но мешает этот заборчик.
Дафна скользнула по заборчику оценивающим взглядом. Сотни одинаковых окон, за каждым своя история и своя судьба.
– Хорошенький заборчик! А если как-нибудь обойти?
– Обойти нельзя. Ты уверена, что не хочешь телепортировать?
Даф покачала головой. Взгляд зацепил низкое, огороженное бетонным забором строение, заплаткой из красного кирпича затыкавшее дыру между двумя многоэтажными ульями.
– А там что? – спросила она.
– Котельная. Видишь, труба торчит? – спросил Меф, безуспешно пытаясь вспомнить, залезали они туда или нет. – А, знаю! Там сторож был психованный! Андрей, парнишка из соседнего подъезда, повис на заборе животом, а он с той стороны его ухватил и на плиты головой тащит!.. Конкретно больной мужик! Я Андрея с другой стороны за ботинок дергаю, а он орет!
– Кто, Андрей?
– Разве я сказал: Андрей? Сторож. Андрей, кстати, не орал. Потом только, когда мы уже удирали. Интересно почему?
– Шок, наверное.
– Да не, какой там шок! – отмахнулся Меф. – Вот когда мы с ним в пустую электричку ночью залезли и нас засекли – вон то был шок! Удирали, помню, как зайцы.
Меф взял Даф за руку и решительно потянул к забору котельной.
– Пошли! Перелезем с этой стороны, потом с другой и окажемся почти у метро!
– А сторож? – спросила Даф озабоченно.
Меф засмеялся. Теперь он дорого бы дал, чтобы единственной его проблемой был морально увечный сторож из котельной.
– Я тебя перетяну! Максимум косички оборвутся! – пообещал он.
– У меня не косички! У меня хвосты! – назидательно произнесла Дафна.
– А, ну да! Важное уточнение. Ну что, десантируемся?
Бетонный забор оказался до скучного невысоким. Меф перебросил через него Депресняка, затем забрался сам и втянул Даф. Они спрыгнули во двор котельной. Огляделись. Территория выглядела запустело. Старые автомобильные сиденья, перекинутые через забор кем-то, кому лень было идти до помойки, и малообъяснимый скелет железной кровати, по-хозяйски уверенно стоящий прямо посреди двора.
– Ну и где твой псих-сторож? – спросила Дафна.
– Лечится где-то. Похоже, котельную прикрыли. Помню, тогда народ права качал, что она дымит прямо в окна, – вспомнил Меф.
Железная дверь, ведущая в котельную, была распахнута. Ржавые петли поскрипывали, когда налетал порыв ветра.
– Одним глазком, а? – предложил Меф и, не дожидаясь согласия Даф, забежал внутрь.
Дафна неохотно потащилась за ним. Стройки, подвалы, тоннели метро и заброшенные котельные вдохновляли ее меньше, чем Мефа. Ей ближе были небесные просторы и порывы ветра, чем эти гномьи катакомбы, пахнущие паленой проводкой.
За железной дверью обнаружился узкий, выложенный выщербленным кафелем коридор. Направо уходили две двери, из которых первая была заперта, а вторая вообще отсутствовала. К ее проему Меф и направился.
– Там, наверное, топка и всякие вентили! – предположил он.
Дафна, не фанатевшая от вентилей, осталась снаружи, решив подождать, пока Меф утолит жажду технократических зрелищ. Случайно она бросила взгляд на Депресняка, бежавшего чуть впереди Мефа. Она увидела, как у кота выгнулась спина. Кот зашипел и попятился. Дафне это не понравилось. Рука ее скользнула в рюкзак, извлекая флейту.
– Подожди! – крикнула она Мефу.
Мефодий застыл, нога его повисла в воздухе, а затем он все же сделал шаг. Почти сразу Даф услышала короткий крик.
Что-то длинное, ломкое упало на Мефа из-за двери. В вытянутых руках мелькнула серебристая змейка удавки. Меф чудом успел пригнуть голову, и вместо шеи удавка захлестнула подбородок.
Это была странная яростная битва в полной тишине. Враг пытался затянуть удавку и повалить Буслаева, чтобы проще было задушить. Меф вертелся ужом. Теперь, когда неприятель висел у него на спине, длинный меч мешал Мефу защищаться. Мефодий даже испытывал соблазн отбросить его.
Гнева, как ни странно, Меф не ощущал, и это блокировало его дар, пробуждавшийся в основном в минуты ярости. Единственным чувством, которое Меф испытывал, было глубокое удивление, что кто-то набросился на него и со злобным сопением пытается уничтожить. Глупая и лишенная смысла игра. Одержимость. Меф смутно надеялся, что человек с удавкой осознает это и остановится. Но человек не останавливался. Рыча, он тянул удавку к себе, и Меф ощущал, как что-то жесткое режет ему подбородок.
Время прыгало. Секунды крошились как сухое печенье.
В какой-то миг, когда Меф дернулся вперед, нападавший потерял равновесие и, стараясь устоять, распрямил правую руку, не выпуская при этом удавки. Совсем близко от лица Меф увидел белую кожу запястья с прыгающими голубоватыми жилками. Чуть ниже жилок, там, где обычно бывает браслет часов, Меф различил едва заметные светлые буквы, похожие на клеймо. Они были заметны лишь потому, что рука нападавшего раскраснелась и вспотела.
«Spurius» , – прохрипел Меф вслух.
Разобрав его хрип, нападавший зарычал. Он дернул назад запястье, пытаясь перебросить удавку с прижатого к груди подбородка Мефа на его шею. Это дало Буслаеву возможность наклониться вперед больше, чем раньше. Удавка затянулась, но Меф теперь видел голени своего противника. Поняв, что церемониться больше нельзя, Буслаев перевел лезвие меча вниз и нанес повисшему на нем человеку сильный укол в ступню.
Зарычав от боли, нападавший рванулся назад и вбок, собачьим поводком дернув удавку, и Меф, потеряв-таки равновесие, упал, выпустив из руки клинок, торчавший в чужом ботинке.
Уже падая, он увидел, как маголодия Дафны брызжущим потоком света ударила в темную, попытавшуюся навалиться на него фигуру. Многоцветная негодующая спираль окутала врага коконом. Ощутив, что его больше ничего не держит, Мефодий перекатился и мгновенно вскочил, готовый сражаться.
Его враг стоял, покачиваясь, похожий на мумию в погребальном покрывале. Спираль маголодии дошла до пояса и закручивалась вниз. Меч Мефа, чуть склонившийся под тяжестью рукояти, торчал в ботинке, пробив носок и подошву.
Прежде чем Буслаев сообразил, чем это чревато, и успел выдернуть клинок, маголодия коснулась рукояти и, как виноградный побег, стала обвиваться вокруг нее.
– Не надо! – услышал он сорванный крик Дафны.
Она лихорадочно попыталась отозвать маголодию, но опоздала. Вспышка была такой слепящей, что Меф едва успел присесть и заслонить глаза локтем. Правый глаз он спас, а левым смог отчетливо видеть только к вечеру. Но даже и ночью в нем прыгали еще солнечные зайчики.
В котельной мелькнула смутная тень Мамзелькиной. В занесенной руке сверкнул неразличимый призрак косы со сдернутым брезентовым чехлом. Коса пропела серебряную песнь и исчезла на мгновение раньше самой Аиды Плаховны. На Мефе и Дафне старушка взгляда не задержала. Спешила. Меф и прежде слышал, что Аида ухитряется бывать в десятке мест одновременно.
Дафна закричала. Решив отчего-то, что на нее напали, Меф рванулся туда, где еще недавно находился враг. Под ногой лязгнул меч. Меф нашарил его и по весу почувствовал, что клинок продолжает торчать в ботинке. Меф дернул клинком, стряхивая его, и вновь упорно занялся поисками притаившегося противника.
Поиски ничего не принесли. Зрение мало-помалу возвращалось, а вместе с ним приходило и понимание, что непарный левый ботинок с дырой в носке – это все, что осталось от загадочной личности с удавкой.
Дафна с ужасом смотрела на валявшийся ботинок.
– Ты понял, что произошло? – спросила она.
– Нет.
– Конфликт светлой маголодии и темного меча. Этот бедолага стал полем боя света и мрака… И зачем я это сделала? Ты же и сам уже почти справился, – виновато сказала Даф.
Меф коснулся ее плеча.
– Ты все сделала правильно. Ты спасала мне жизнь. У тебя не было времени подумать.
Дафна нервно провела рукой по лицу и отвернулась.
– Может, этого убийцу послал Лигул? – спросила она с надеждой.
Меф успел уже осмотреть удавку и обнаружил, что это обычный кусок проволоки, наспех подхваченный здесь же, в строительном мусоре. Подумать только – и такой дрянью его едва не придушили!
– Навряд ли. Убийца подготовился бы лучше и не возился со мной так долго. Этот же схватил первое, что увидел. Думаю, услышал голоса, когда мы вошли в котельную…
Даф грустно вздохнула. Да, похоже, Лигулом тут и не пахнет.
– Это точно не тот сумасшедший сторож, который едва не убил твоего друга? – спросила она.
Меф негодующе возразил:
– Тот дружил с головой немного больше. Нет, этот парень если и ждал, то точно не нас. Но почему он вообще напал? Не заорал, не попытался прогнать, а сразу набросился?
– У тебя подбородок в крови, – сказала Дафна тихо.
Меф осторожно коснулся лица. Длинный порез сочился кровью, которая уже начала подсыхать. Прикосновение растревожило порез. Меф ощутил жжение. Боль, узкая и зудящая, казалось, прилипла к лицу. Хотелось взять ее за край и рывком снять, как отдирают присохший к ране лейкопластырь.
– Это проволокой. Сам виноват. В другой раз буду смотреть по сторонам, – сказал Меф.
– Ты же не знал!
– В том-то и дело, что не знал, а сунулся. Незнание – отмазка ослов. Случайности – отмазка растяп. Уважительные причины – отмазка посредственностей. Для профессионалов уважительных причин не существует, – назидательно заявил Меф.
Даф нахмурилась. В этой бойкой фразе она уловила неизжитое влияние Арея.
Внезапно Депресняк зашипел, как кусок сала на сковороде, и прыгнул. Секунду спустя в котельную вбежало маленькое кособокое существо в бухарском халате. Оно истошно верещало и, ничего не видя, размахивало руками. На лице у него висел кот. Между его лапами прыгала огненная борода. Вцепившись передними лапками в чалму, Депресняк деловито подтягивал задние, намереваясь добраться до глаз.
Дафна слишком хорошо знала своего котика и не сомневалась: глаз он не пожалеет. Подбежав, она схватила Депресняка и стащила его с головы огненнобородого. Разошедшийся кот, не замечая подмены, терзал лапами трофейную чалму.
В ужасе огненнобородый набежал на Мефа. Отпрыгнул, едва не налетел на Даф, потеряв дверь, врезался в глухую стену, всплеснул длинными рукавами халата и внезапно сгинул непонятно куда.
Меф подошел к стене. В воздухе разливалось малиновое сияние – визитная карточка телепортаций созданий мрака. Да и само исчезновение – слишком ловкое и поспешное для новичка – свидетельствовало, что огненнобородый опытен. Если бы не кот, они вообще не застигли бы его врасплох.
– Видела? Кто это был? – спросил Меф озадаченно.
Даф брезгливо принюхалась.
– Халат , – ответила она.
От исчезнувшего халата удушливо воняло серой – запах непереносимый для тех, кто рожден в Эдеме.
– Сам видел, что халат. Не комиссионер? – спросил Меф.
– Не похож.
– И на суккуба не похож. Значит, по умолчанию, страж, но отчего-то безоружный. Откуда он здесь взялся?
Даф резонно напомнила, что она хранитель, а не справочное бюро.
– Наверное, у «халата» здесь была назначена встреча. Он шел себе спокойненько, а тут – раз! – на него прыгает кот.
Меф покосился на пепел.
– Все понятно. Он должен был встретиться здесь с этим… Но немного опоздал и прибыл, когда стычка уже завершилась. Спорю, он никак не ожидал увидеть тут нас.
Морщась от серной вони, Дафна присела на корточки, наблюдая за котом. Депресняк задними лапами раздирал чалму. В его движениях появилась ленца. Заметно было, что гнев кота улегся, и теперь он просто играет.
Неожиданно из растерзанной кошачьими когтями чалмы выкатился серебристый шар размером с мяч для большого тенниса и, пытаясь скрыться, резво покатился к двери. Меф прыгнул на шар, но тот легко увернулся, и Буслаев лишь напрасно оцарапал локти. Рассердившись, Меф вскочил и, двумя прыжками отрезав шар от двери, стал азартно топтать его. Лишь после двадцатого удара он понял, что ни разу не попал. Шар умело уклонялся.
Меф заставил себя не горячиться. Теперь он наносил удары с упреждением, надеясь перехитрить шар. Бесполезно! Шар угадывал каждое его движение, и Меф напрасно отбивал пятку о бетон. Теперь шар уже не ускользал: он откровенно издевался.
Внезапно Меф услышал звуки флейты – нежные, щекочущие, трепетные. Шар запаниковал, упруго увернулся от ноги Буслаева и, изменив форму, червяком попытался забиться в щель. Ошибка! Щель оказалась обычной оспиной в крошащемся бетоне. Пытаясь спастись, шар рванулся вверх и угодил точно под каблук Мефу. Что-то глухо лопнуло и растеклось слизью, которая мгновенно растаяла, взвившись к потолку мутным вонючим дымком.
– Готово! – сказал Меф, тяжело дыша.
Сердце прыгало как загнанное.
Даф оторвала флейту от губ.
– Убери-ка ногу! – велела она.
– Зачем? – спросил Меф.
Дымок он пропустил и не был уверен, что шар вновь не выскочит.
– Убери!
Меф отодвинул ступню. На полу, придавленный подошвой к плитам, лежал небольшой сероватый пергамент, обвитый плотной нитью с печатью мрака. Рядом поблескивал стеклянный пузырек из-под валерьянки.
Дафна опустилась на четвереньки и склонилась над полом, почти касаясь его лбом. Невесомые хвосты радостно трепетали. В положении ее тела было что-то бесконечно нежное.
Меф ничего не мог разглядеть. Ему мешал восторженно скачущий затылок Дафны. Тогда Меф, недолго думая, опустился на четвереньки и лбом стал отталкивать голову Даф. Некоторое время они молча бодались, как две задиристые буренки. Затем Даф отодвинулась и позволила Мефу смотреть. Он увидел, что к пузырьку аптечной резинкой прикручена бумажка, сообщавшая:
«Два раза в год по одному э». 
– Что два раза в год по одному э? – не понял Меф.
Дафна не ответила. Она осторожно открыла пузырек и, подставив ладонь, перевернула. Спеша покинуть его, на ладонь хлынула сухая струйка эйдосов. Их было несколько сотен. Яркие, сияющие. Даф вскрикнула, засветилась. Для светлого стража нет радости больше, чем вырвать у мрака эти частицы вечности.
Меф недоверчиво моргнул.
– Почему они не в дархе? – поинтересовался он.
– А тебе нужно, чтобы они были в дархе? – возмутилась Даф.
– Мне – нет. Но если «халат» – страж, его эйдосы должны находиться в дархе. Или как он собирался получать их силу?
– Для силы он мог использовать другие. Эти же эйдосы – корм, – предположила Дафна, еще раз взглянув на этикетку.
Она не ошиблась. Ощутив неподалеку эйдосы, не отгороженные от него больше стеклом, серый пергамент попытался обвиться вокруг ноги Дафны.
– Эге! А вот и зверушка, которую надо кормить! – сказал Меф.
Ему впервые приходилось видеть артефакт мрака, который кормят эйдосами. Признаться, он и не предполагал, что такие существуют.
Подняв с пола пустой пузырек, Меф хотел разбить его, но внезапно увидел на дне песчинку, почему-то не последовавшую за остальными. Буслаев уже открыл рот, чтобы сообщить Дафне о еще одном эйдосе, который, видимо, прилип, но внезапно недоверчиво потряс головой и принялся жмурить ослепленный глаз. Ему пришло в голову, что это глаз виноват в том, что казалось Мефу явным обманом зрения.
Да и чем еще это могло оказаться, когда песчинка эйдоса вместо обычного голубоватого и ровного сияния была окутана сиянием, четко состоящим из двух половин? Одна часть привычная, пронзительно-голубая, а другая темно-фиолетовая, с мутными разводами.
Приглядевшись, Меф обнаружил, что эйдос состоит из двух приблизительно равных половин – одной яркой и другой тусклой, пустой, как мертвый зрачок.
– Не посмотришь? Тут что-то непонятное! – окликнул Меф Дафну.
Кивнув, Даф поднесла к губам флейту. Подчиняясь тихой маголодии, странный эйдос отлип от дна пузырька. Несколько мгновений он, покачиваясь, провисел в воздухе, а затем опустился Дафне на ладонь немного в стороне от остальных эйдосов. Заметно было, что он дичится и желает быть сам по себе.
Даф молчала. Только лицо ее вытягивалось все больше.
– Ну? Что? – спросил Меф.
– Ты не поверишь, чей это эйдос! – нервно отозвалась Даф.
– Чей?
– Улиты. Нашей Улиты.
– Откуда ты знаешь?
Даф не смогла объяснить. Истинное знание невыразимо словами. Все, что высказано, невольно прикручено к словам незримыми шурупчиками, и оттого имеет элемент натяжки.
Меф тем временем вспомнил о пергаменте. Он поднял его и потянулся к печати, собираясь сорвать ее и прочитать, но Дафна, кинувшись, поспешно отобрала у него пергамент.
– Почему? – удивился Меф.
– Не делай этого! Вообще лучше не прикасайся!
– Почему?
– Нельзя. Я чувствую. Там зло, – отрезала Даф.
В этом Меф как раз и не сомневался. Добро не нужно подкармливать эйдосами.
– Ну зло и зло. Давай посмотрим. Вдруг там что-то важное? – Он протянул руку к пергаменту, но Даф отскочила.
– Важного  зла не бывает. Бывает опасное зло. Обещай, что никогда не порвешь эту нить! Я знаю, что этого делать не надо! Верь мне! – настойчиво повторила Дафна.
Буслаев неохотно пообещал.
– Все же я хотел бы понять, для кого «халат» писал напоминалку про кормление пергамента? Не верю, что для себя. Кому он собирался отдать пергамент и эйдосы? Неужели дебилу с удавкой? – спросил он.
Даф развела руками. Так далеко ее интуитивные знания не заходили.

Глава 5
От ладьи Харона к ладье Хаврона

Что такое, собственно, успех? Это таинственная, необъяснимая сила – осмотрительность, собранность, сознание, что ты воздействуешь на ход жизненных событий уже самим фактом своего существования, вера в то, что жизнь угодливо приспосабливается к тебе. Счастье и успех внутри нас. И мы должны держать их прочно, цепко. И как только тут, внутри, что-то начинает размягчаться, ослабевать, поддаваться усталости, тогда и там, вовне, все силы вырываются на свободу, противятся тебе, восстают против тебя, ускользают из-под твоего влияния. И тут все начинает наслаиваться одно на другое, удар следует за ударом и… человеку – крышка!
Томас Манн. Будденброки

Каждый день приносит свои радости и свои мелкие гадости. Главное – суметь объяснить дню, почему он должен унести гадости обратно. Об этот простой закон спотыкаются миллионы людей, не понявшие еще простого правила: слабый человек всегда жертва своих настроений. Настроения швыряют его как волны пустую лодку и бьют о житейские камни. Стань хозяином своих настроений, и добрая половина неприятностей отправится топиться на пруд.
Примерно об этом и еще о многом думала Ирка, бродя в сопровождении тоскующего по взбучке Антигона по Лосиному Острову.
Ирка давно обнаружила странное свойство своего характера: когда она точно знала, что нужно сделать что-то определенное, обязательное, она никак не могла на этом сосредоточиться. А вот когда делать что-то было необязательно, она набрасывалась на это занятие со всей возможной горячностью.
Вот и сейчас сработал тот же механизм. Ирка понимала, что нужно искать стража мрака, убившего Филомену, а вместо этого шла к Бабане, собираясь принять электронную почту. Зачем ей нужна была электронная почта именно теперь, когда она уже излечилась от Интернета, никому не писала и никто ей не писал, Ирка понятия не имела. Это происходило машинально: сознание искало выхода из тупика и находило его в чем-то привычном, хотя и явно бессмысленном.
По дороге Ирка от нечего делать разглядывала людей. Даже сделала мимолетную, несколько искусственную попытку слегка влюбиться в одного юношу. Юноша – гибкий, длинноволосый, похожий на эльфа – сидел на бортике подземного перехода и что-то читал. Лицо у него было мыслящее и тонкое, чем-то похожее на лицо Мефа, только еще приятнее, без буслаевского солдафонства и его снисходительной крутизны. Ирка уже размечталась, но случайно взглянула на то, что было у эльфа в руках, и иллюзия осыпалась прахом. Эльф изучал желтую газетенку из тех, что носят по поездам и электричкам.
«Нет, все! Хватит тупить! Я явно перегрелась! Пора чем-то заняться. Ни от чего человек не взрывается так быстро, как от собственной пустоты», – напомнила себе Ирка.
Антигон тащился следом и что-то монотонно бубнил. В его бормотании угадывалась часто повторяющаяся тема некой красотуси подзаборной, которой надо голову отвинтить. Ирка догадывалась, о какой красотусе речь. В маршрутке некая пыхтящая дама взгромоздила сумку прямо кикимору на ласты и долго не понимала, почему так громко орет этот сизый, гневный ребенок с глазами сердитого старца. Когда же сообразила – стала совать Антигону в рот мятую конфету.
– А ты не используй морок младенца! – посоветовала Антигону Ирка.
– Совсем тупая, да? А какой мне морок использовать? Карлика? Лилипута? Песика? Все уже перебрал! – закудахтал Антигон, подскакивая от злости.
Валькирия-одиночка отвернулась. Кикимор давно не получал трепки и был морально разболтан. Что с него взять?
Вот и подъезд, знакомый Ирке с детства. Сколько раз она терпеливо сидела рядом на коляске, слушая, как Бабаня встревоженной курицей носится по двору, призывая «настоящих мужчин», чтобы «настоящие мужчины» подняли коляску по ступенькам.
Ирка едва губы себе не кусала, когда после Бабаня многословно и громко бросалась благодарить «героев», хватая их за рукава и бесконечно повторяя: «Ах, как я вам признательна! Что бы мы без вас делали!»
Для Ирки это было безумно унизительно. Она сотни раз требовала у Бабани ограничиваться одним простым «спасибо» и не голосить так громко. Бабаня всякий раз с ней соглашалась, но потом забывала.
Ирка уже открывала дверь подъезда, когда ее окликнули. Причем окликнули не столько словами, сколько неким призывным скрипом. Ирка остановилась. На лавочке сидела старушка, прозрачная как тень. Даже с закрытыми глазами ее можно было обнаружить по запаху ушной серы.
Ирка вежливо улыбнулась. Эту женщину она помнила с детства. Ирка была еще ребенком, а старушка уже и тогда казалась ей бесконечно дряхлой. Хотя, возможно, что в то время Ирка была необъективна, смутно считая, что старость наступает сразу после института. Ее сбивали с толку кошки, о которых Ирке сказали, что в пятнадцать лет они уже безнадежно старые.
Имя старушки Ирка не помнила, знала только, что она «Лексевна». Это была одна из той почти полумиллионной армии «лексевн», что населяют российские деревни, поселки, городки и города, изредка злодейским десантом проникая в столицы. Данная конкретная Лексевна не была обычной рядовой «лексевной». Она запросто могла сделаться у других «лексевн» батальонным командиром, хотя по сути своей «лексевны» анархистки и воюют на свой страх и риск, зная все лучше других и неохотно подчиняясь командам.
Цель своей жизни Лексевна видела в том, чтобы целыми днями сидеть на скамейке у подъезда и последовательно накаркивать на всех смерть. Порой Ирке приходило в голову, не является ли Лексевна эдакой резервной Аидой Плаховной.
Стоило упомянуть при Лексевне о каком-нибудь человеке – неважно, знакомом ей или нет, старушка немедленно оживлялась. В ее выцветших, почти белых глазах вспыхивало пламя.
– А что, милая? Он жив, да? – спрашивала она.
– Жив.
– А-а-а… – тянула старушка, и ее полумертвые глаза равнодушно потухали.
Ирке с ее компьютерным мышлением казалось, что Лексевна, экономя энергию, переводит себя в «спящий режим».
Но так бывало раньше. Сейчас Ирка нетерпеливо стояла у скамейки с Лексевной, пытаясь понять, действительно ли та ее окликнула или это был стандартный мимопролетный глюк, которыми наводнили мир развлекающиеся маги-недоучки.
Убедившись, что Лексевна находится в «спящем режиме», Ирка попыталась тихо уйти, но тут старуха разомкнула глаза и четко произнесла:
– А здороваться кто будет?
– Здравствуйте! – торопливо выпалила Ирка и, испытывая необходимость из вежливости добавить что-нибудь еще, спросила: – А вы с Бабаней видитесь?
Старушка с усилием вынырнула из потустороннего мира.
– Бабаня? Кто такая?
– Бабушка Аня. Моя бабушка, – на всякий случай расшифровала Ирка.
В Лексеевне что-то мучительно заскрипело.
– Она жива, да?
– Жива, – ответила Ирка, удивленная тем, что Лексевна, живущая с Бабаней в одном подъезде, этого не знает.
– А-а-а… И как она себя чувствует, не болеет?
– Прекрасно чувствует. Лучше не бывает, – сердито заверила Ирка.
Лексевна разочарованно нахохлилась. Валькирия-одиночка поспешно попрощалась и стала отступать в подъезд. Она подумала, что у бабки есть спортивный интерес – пережить всех. Голос старухи, непривычно сильный, резкий и громкий, нагнал ее через две ступеньки.
– А внучка-то у ей померла!
Ирка испуганно обернулась. Кому как не ей было знать, что внучка у Бабани всего одна.
– Какая внучка? – все же спросила она.
– Ясно какая. Иринка, – пристально глядя ей в лицо, произнесла Лексевна.
Ирка нервно сглотнула слюну. Прежде самым невероятным – почти мистическим свойством Лексевны было то, что она всегда опознавала Ирку-валькирию в прежней «колясочной» Ирке, прекрасно накладывала их одну на другую. При этом с Лексевной не происходило ровным счетом ничего ужасного. Должно быть, сознание старухи находилось в глубокой дремоте. Она уже видела вечность и не отвлекалась на пеструю, мало что значащую суету внешнего мира.
– Так значит, умерла? – повторила Ирка.
– Вчерась хоронили, – упрямо повторила Лексевна. Глаза у старухи горели, как у совы, на которую направили свет фонаря.
Ирке стало жутко. Ей вдруг вообразилось, что, может, она действительно умерла и просто об этом не подозревает? Рисуя картины одна кошмарнее другой, Ирка взлетела по лестнице. Торопливо вставила ключ и, даже не проверив, дома ли Бабаня, вломилась в коридор. У комнаты Ирка на секунду застыла, набираясь храбрости, толкнула дверь и тотчас увидела саму себя.
Точнее, себя такую, какой она могла бы быть. 
Грустная, с торчащими, как вороньи крылья, лопатками, с располневшим лицом, она сидела перед компьютером. Ну не смешно ли, что тело – гадкое, нелепое, комичное тело – может быть клеткой для духа? Не потому ли некоторые выносят из дома все зеркала, чтобы вид собственной клетки не угнетал их? Внешне с мороком все было в порядке. Спина не просвечивала, да и на коляске под призраком ничего не лежало. А то один раз случилось, что морок преспокойно сидел в метровой стопке книг, доходившей ему до шеи. Хорошо еще, что Антигон обнаружил это раньше Бабани.
На подоконнике выстроился обычный бастион из коробок с лекарствами. К процессору пластилином был прилеплен составленный Бабаней список, что и в какой последовательности принимать. Выщелкивать из пачек необходимое число таблеток и топить их в унитазе было обязанностью Антигона, с которой он худо-бедно справлялся. Правда, у Ирки были основания подозревать, что таблетки исчезают не в «большом белом друге», а в собственном грушевидном животе кикимора.
Ирка придирчиво оглядела морок, уставившийся на экран с такой маньячностью, словно душа его, оторванная от тела, пребывала где-то там, в сети. Порой Ирке казалось, что вследствие дефекта магии морок сознательно выбирает сайты, которые грузятся долго, как вагон чугунных болванок. Собственный компьютер уже не вызывал у Ирки восторга. Его давно было пора менять. Эта техника не просто морально устарела. Она появилась вообще до возникновения всякой морали.
Параллельно Ирке вздумалось посмотреть, куда ходит в сети ее двойник. В результате она влипла в форум ролевиков и зачиталась. Пока она читала, морок терпеливо шмыгал носом, натянуто улыбался и культурно злился, как злится всякий воспитанный человек, которого пытаются отогнать от собственного компьютера.
Желая окончательно убедиться, что морок не поврежден, Ирка задала ему несколько вопросов и испытала то необоснованное раздражение, которое наваливается на всякого человека, когда он слышит со стороны или в записи свой голос.
Ирке захотелось пить, и она пошла на кухню. Через минуту туда же влетел кикимор и молча потянул ее за руку.
– Тебе чего? – спросила Ирка.
Антигон не ответил, лишь вновь назойливо дернул ее за руку. Ирка расплескала воду.
– Я тебя убью, если не отстанешь! Насмерть зацелую и защекочу, что тебе заведомо не понравится! – пригрозила она, но все же пошла за кикимором.
То, что валькирия увидела, заставило ее застыть на пороге. Морок, совсем недавно оставленный на кресле, парил в воздухе посреди комнаты. Что-то в мороке неуловимо переменилось. В глазах сияла мудрая вечность.
– Вот! – крикнул Антигон. – Это началось сразу, как вы ушли, хозяйка!
Ощутив присутствие Ирки, морок медленно повернулся к ней и чужим, незнакомым, навеки отпечатывающимся в памяти голосом произнес:

Пять веков прозвенят как стекло.
Взбунтуется грустной девы копье.
Стрела пропоет в сыреющей ночи.
У первой из лучших закроются очи.
Враг мрака – свету не всегда друг.
Ножки подгнившего трона не выдержат двух.
Лист старый былое пробудит искушенье.
Завещано иному Тартаром владенье.

Морок договорил последнюю фразу, вздрогнул, и вечность ушла из его прозрачных глаз. Он вновь оказался в кресле и, повернувшись к монитору, стал озабоченно крутить колесико мыши. Ирка почувствовала, что у нее закружилась голова. Она тяжело опустилась на коляску, сквозь покрытые пледом колени призрака ощутив, как знакомо спружинили колеса.
– Не загораживай монитор, плиз! Ты не стеклянная! – с досадой произнес морок.
Валькирия-одиночка не ответила, и призрак принялся монотонно долбить фразу через равные промежутки времени с одной и той же интонацией. В другое время эта очевидная недоработка бросилась бы Ирке в глаза, но не теперь.
Ирка рывком встала. Кресло откатилось, однако морок, не смущаясь такой мелочью, самодостаточно пялился в монитор, зависнув в воздухе. Лишь минуту спустя он спохватился, что что-то не в порядке, и театрально опрокинулся на пол.
Кикимор стоял рядом и мял бугристый нос нежно-лимонного цвета. В выпуклых глазах – меланхолическая русалочья грусть.
– «Взбунтуется грустной девы копье!» Помните, Ламина намекала что-то про копье, хозяйка? – спросил он.

* * *

Ирка наскоро навела порядок в комнате, торопливо оглянулась на застывший у компьютера морок и перенеслась в «Приют валькирий». Было часа четыре. День, спокойно зрея, медленно клонился к вечеру. Было жарко и безветренно. Мир казался застывшей фотографией.
– Пора! – сказала себе Ирка.
Машинально сделав несколько шагов, она протянула руку и представила копье. Обычно копье появлялось сразу, вместе с первой мыслью о нем. Обычно, но не теперь. Валькирия-одиночка с недоумением уставилась на пустую ладонь.
«Не получилось!» – поняла она.
Остановилась. Облизала пересохшие губы. Провела ладонью по лицу. Ладонь была жесткая, немного шершавая. Когда каждый день приходится взбираться по канату, мозоли неизбежны.
Ирка закрыла глаза. Сосредоточилась. Поняла: сейчас или никогда.
– Копье! – произнесла она негромко, но четко, вытягивая его из небытия.
На этот раз копье не стало упрямиться и явилось на ее зов, но лежало в руке как чужое. Ирка ощущала его вялую равнодушную тяжесть. Ей казалось, она держит в руке палку от швабры, а не знакомое до последней царапины родное древко.
Нервничая, Ирка спустилась на поляну и метнула копье, целясь в сухую сосну. Сосна стояла далеко и отсюда, от «Приюта», казалась не крупнее большого пальца. Прежде валькирия легко попала бы в цель, однако теперь до сосны копье так и не долетело. Оно упало почти у ног Ирки, неглубоко вонзилось, но сразу же с комом земли завалилось набок.
Еще дважды валькирия-одиночка повторила бросок, и оба раза результат был точно такой же. Ирке чудилось, будто она метает не разящее оружие света, а старую лопату. Она не смогла бы попасть не только в далекую сосну, но даже в валявшуюся в десяти шагах ржавую банку. После броска в банку копье даже не пожелало вернуться к Ирке. Пришлось идти за ним самой.
Копье валялось в траве шагах в полутора от банки. Наклоняясь за ним, Ирка неожиданно ощутила, что у нее заныла спина. Заныла в том же месте, где и раньше, когда она была на коляске. Знакомая, тупая и плоская боль вгрызлась в нее злыми зубами.
Ирка опустилась на траву и, поджав ноги, уткнулась в нее лбом. Так было немного легче. Боль уходила, отодвигалась. Антигон подбежал и, присев, вопросительно уставился на нее.
– Что случилось, мерзкая хозяйка?
– Я перестаю быть валькирией! – услышал он испуганный шепот.
Шепот перешел в рыдания. Ирка осознала истину уже после того, как ее высказала.
Она не помнила, как снова оказалась в «Приюте валькирий». Вообще непонятно, как Антигон дотащил ее да еще и поднял по канату. Вновь Ирка обрела способность целостно воспринимать реальность, когда, оставив ее в вагончике, Антигон отправился на луг искать копье.
Валькирия-одиночка лежала на спине, боль в которой пока прекратилась, и смотрела на застывшие капли смолы на потолке.
«Почему? За что?» – думала Ирка беспомощно.
Без копья она легкая добыча для любого стража мрака. Да что там для стража? Даже заурядные комиссионеры теперь смогут вертеться вокруг, глумиться, а ей нечем будет прогнать их. Она утратила связь со своим грозным оружием, внушающим ужас мраку.
В глазах все плыло от слез. Капли смолы на дощатом потолке размазывались, и Ирке внезапно показалось, что они похожи на женское лицо. Тонкое, спокойное, одухотворенное, но с затаенной болью в глазах. Женщина смотрела на Ирку так, будто видела не только ее тело, но и душу. Уже один взгляд ее исцелял. Ирка боялась моргнуть, опасаясь, что лицо исчезнет. Так и лежала с широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы.
А потом стали приходить мысли – ясные, неожиданно четкие. Валькирия чувствовала, что это мысли той женщины, которые облекает в слова сознание самой Ирки.
Человек не может служить свету просто так, вскользь, будто ходит на нелюбимую работу. Послужил чуток добру, поковырял в пупке, снова послужил добру, покушал сметанки и залег на диванчик, подумав мимолетно, что утром надо не забыть полчасика послужить добру. Служить свету тяжело и больно. Нет служения там, где нет постоянной победы над собой. Она, Ирка, совсем забыла это правило. Стала воспринимать свои преимущества не как награду, а как нечто должное. И вот результат. Копье не признает ее. Возвращаются старые боли. Что ждет ее завтра? Послезавтра?
– Но я же, в общем, неплохая, – робко сказала Ирка.
– Быть неплохой и быть действительно светлой разные вещи. Неплохой человек – это человек ситуативно хороший. Он согласен быть добрым, если ему все дают. Кормят, не злят, все покупают, не наступают на любимые мозоли. В этом случае он согласен быть хорошим и не бить ближнего своего носом об стол. Это не добро. Это отретушированное зло. Как же далеко от этого состояния до истинного добра! – поправил ее внутренний голос.
– Я не такая, – осторожно возразила Ирка.
– Возможно, что пока ты не такая. Но ты уже на этой дороге. Ты не горячая. Ты теплая. Ты смотришь на добро и зло спокойно, не пылая.
«Да, – подумала Ирка. – Это правда. Я действительно не пылаю. И никогда не пылала. Я рассудочная. Я даже сильных желаний никогда не испытывала. Разве что избавиться от коляски и ходить. И вот я хожу… Мое желание сбылось, а что я дала свету взамен? Совсем немного».
– Копье изменило мне поэтому? – спросила Ирка свою неведомую собеседницу.
– Копье тебе не изменяло. На нем лежит старинное проклятие. Проклятие снятое, но все же частично оставшееся. Пока в тебе была внутренняя сила, это не имело никакого значения. Твоя сила была больше проклятия, и копье повиновалось, – тихо ответил тот же голос.
– Внутренняя сила? Во мне? – не поверила Ирка.
– Да. Когда-то давно, в истоках. Именно поэтому ты и стала валькирией. Иногда эту силу называют детской верой, но во многих она иссякает. Это происходит и с тобой.
– Почему?
– Я же сказала: ты перестаешь быть горячей. Запылай – и сила появится! Иначе ты сама лишишь себя всего… Я ухожу насовсем! Помни: спаси себя, и ты спасешь меня! – произнес неведомый голос, и Ирка окончательно перестала его слышать.
Одиночка вспомнила, как смотрели на нее другие валькирии. С подозрительностью, недоверием. Для них она была чужая, и они не спешили признавать ее своей. Даже во взглядах тех, кто хорошо к ней относился – Бэтлы, Гелаты, Фулоны – она замечала тень недоверия. Ирка втайне обижалась, не понимая, чем заслужила такое отношение.
Теперь же поняла.
«В них есть горение. Есть лютая ненависть к злу. Есть готовность к постоянной жертве. Даже у Таамаг, хотя у нее характер как у стража мрака. Но скажи ей: «Умри за свет!» – и Таамаг умрет, ни на секунду не задумавшись. Даже Ильга с Холой умрут, хотя они и офисные зануды. Правда, их умереть заставит уже разум, а не сердце. А во мне этого нет и никогда не было. Я ролевик, притворяющийся валькирией, а не настоящая валькирия. Я, может, и неплохая, но добро и зло для меня до сих пор как правила игры», – с грустью подумала Ирка.
Скрипнул люк. Ирка машинально перевела взгляд, моргнула, и тонкий лик с потолка исчез, скатившись по щеке вместе со слезой.
Антигон вернулся вместе с ее копьем, на которое Ирка старалась не смотреть. Она и так, не глядя, ощущала, что копье ей чужое. Поставив копье в угол, кикимор стал чистить пригоревший чайник, что-то непрерывно бормоча и изредка исподлобья взглядывая на Ирку. Валькирия долго не прислушивалась к его бормотанию. Наконец разобрала:
– Ох-ох… Горе какое! И что делать-то с хозяйкой, если она повторит путь той, первой? А ты давай, не упрямься, оттирайся!
– Эй, хватит болтать с чайником! Подойди сюда! – позвала его Ирка.
Антигон подошел. Чайник он волочил за собой.
– Хватит темнить! Может, скажешь, кто эта первая? Это о ней Фулона запретила говорить Ламине, не так ли?.. Говори, не думай, что у тебя получится отвертеться!

* * *

Эдя закончил работу поздно вечером. Когда он вышел из бывшего бомбоубежища, давно сгустились сумерки. Добраться до метро Эдя не успел. Едва он отошел на дюжину шагов, как в бок ему уткнулось что-то твердое.
– Шевельнешься – труп! Гони бумажник! Живо! – прошипел кто-то ему в ухо.
Сердце у Эди пропустило два такта, а после, с лихвой наверстав, заколотилось как бешеное. Эдя скосил глаза и увидел высокого мужчину, закрывшего лицо воротником. «Наркоман!» – решил Хаврон.
– Не оборачивайся! Гони бумажник! У меня ствол! – вновь просипел голос.
– У меня нет бумажника. Деньги я храню в кармане, – сказал Хаврон.
Сколько именно денег он хранит в кармане, Эдя решил не уточнять. Тогда наркоман пристрелил бы его исключительно от обиды.
– Доставай! Ну!
Выигрывая время, Эдя полез в карман, однако не успел он ничего нашарить, как наркоман вскинул руку с пистолетом на уровень головы и нажал на курок. Щелк! Эдя увидел веселый синий огонек.
– Пук! Ты убит! – сказали Эде.
«Зажигалка!» – понял Хаврон.
Мужчина расхохотался, опустил воротник, и Эдя узнал своего знакомого Грошикова. Когда-то Грошиков работал мойщиком посуды в том же кафе, что и Хаврон, но довольно скоро поливать тарелки душем и играть в раковине в сельскую запруду ему надоело, и он занялся «впариванием». Ходил по улице с чемоданчиком, в котором лежали отвертки со встроенным фонариком, и «впаривал» их прохожим. Когда отвертки перестали брать, перешел на рулетки, про которые рассказывал, что на них помимо всего прочего можно спускаться с балкона. Предлагал покупателям проверить, но желающих было мало.
– Давай сюда! – мрачно сказал Эдя, протягивая руку.
Пожав плечами, Грошиков сунул ему пистолет.
– Жаль, у меня не было фотоаппарата! Видел бы ты свою рожу! Перетрусил? Ну признайся! – заявил он.
Эдя в ответ сердито щелкнул на него зажигалкой.
Он вспомнил, что одно время они с Грошиковым были если не друзьями, то хорошими приятелями. Однажды Грошиков впутался в неприятную историю с невозвращенным долгом и, скрываясь, две недели прожил у Эди, надоедая ему и Зозо рассказами о своих бесконечных победах на амурном фронте. Вдобавок он имел привычку по утрам сбрызгивать дезодорантом носки, уверяя, что это делает его неотразимым для женщин.
Про всех женщин судить сложно, но Зозо от Грошикова буквально тошнило. А когда Эдя в свойственной ему откровенной манере поинтересовался у сестры, не влюбилась ли она, Зозо его чуть не убила. «От ненависти до любви – один шаг. Но от тошноты до любви – сто лет на бегемоте», – сказала она.
Когда им в конце концов удалось избавиться от Грошикова, и Эдя, и Зозо были несказанно счастливы. После того случая Грошиков надолго пропал и появился только сейчас.
Эдю удивило, как резко изменился его приятель. Лицо обрюзгло и похудело. Возле рта по краям губ обозначились обвисшие мешочки. А ведь прежде красавчик был конфетный. Эдакий пастушок Вася с ромашкой и дудочкой. Кстати, звали Грошикова именно так – Вася. Только теперь от Васи и дудочки не осталось.
– Чем занимаешься? Все официантишь? – снисходительно поинтересовался он у Эди.
– Ага!
Грошиков невнимательно кивнул. Заметно было, что встретил он Эдю случайно и шутку с зажигалкой выкинул тоже случайно, зато теперь его сверлит некая мысль. От этой мысли он едва ли не облизывался.
– А жизнью как, доволен? – спросил он, быстро взглянув на Эдю.
– Все в шоколаде! – сказал Хаврон, не любивший жаловаться.
Грошикова ответ не удовлетворил.
– Что, все в шоколаде? И зарплата? И карьера? Лучше не бывает?
– Карьера прямо закачаешься. Кабинет в небоскребе, – серьезно подтвердил Хаврон, оглянувшись на бомбоубежище.
– А женщины?
– Вообще блеск! Влюбляются все поголовно, особенно когда узнают, что старый холостяк. Слишком назойливых приходится травить дустом. Три пшика в чай – и ночные телефонные звонки прекращаются, – заверил Эдя.
Грошиков с сомнением моргнул.
– Что, и пузо не мешает? – спросил он.
– Где ты видел пузо? Просто слишком много пивных углеводов поспешило разом превратиться в мышцы брюшного пресса, – обиделся Хаврон.
Грошиков поморщился.
– Слушай, я серьезно… Шуточки шуточками, но доволен ты жизнью или не доволен?
– Ну не особо. И дальше что? – огрызнулся Эдя, не любивший, когда его прижимают к стене.
– Значит, не доволен?
Получив требуемый ответ, Грошиков просиял, и улыбка на секунду превратила его в прежнего пастушка.
– Это хорошо, что ты все осознаешь! Осознать, что ты в тупике, что дальнейшего роста нет, – это первый важный шаг. Второй шаг – захотеть все изменить. Ну а третий шаг – изменить. Ты ведь хочешь все изменить?
Эдя осторожно пробормотал, что хочет. Грошиков даже подпрыгнул от энтузиазма.
– Слушай, брат! Тогда если хочешь, могу порекомендовать. Есть у меня отличный мужик! – сказал он.
– Зачем мне твой мужик? – не понял Эдя.
Грошиков оглянулся и понизил голос:
– В том-то и дело, брат, что это не просто мужик. Гуру. Он здесь недавно. Раньше он был… ну в общем, где-то там у них. Тибет. Тянь-Шань. Гималаи. Я, признаться, не вдавался.
Эдя посмотрел на Грошикова с сочувствием.
– Он что, так и представляется? Мол, «приятно познакомиться: гуру»? – поинтересовался он.
– Ну не всем, конечно, представляется, а некоторым, самым верным. А так у него и по паспорту имя какое-то есть – что ж ты хочешь, он же в теле! А тело, он сам говорит, вроде мешка. Уж коли влез в него, то и живи по правилам – жри, пей, размножайся и так далее. Типа если уж сидишь в тракторе – так дави всех гусеницами. Ехать-то надо!
– Ничего себе логика!
– Да это я так, своими словами!.. Только тсс-с! Никому ни слова! Я тебе как близкому и верному другу! Он здесь инкогнито! Просил, если и говорить о нем, то только верным людям. Он для того и на землю пришел! – горячо шептал Грошиков.
– Для чего для того? – спросил Эдя.
Вопрос изумил Грошикова до крайности.
– Как для чего? Ну ты, брат, даешь! Сам соображай, зачем! Чтобы нести знание!
– Секта, что ли? – спросил Эдя, имевший простые, но прочные взгляды на мир.
Грошиков всерьез оскорбился:
– Зачем секта? Школа взаимного духовного роста. Понимаешь, взаимного! У всех, кто к нему ходит, сразу переть начинает! Как на дрожжах! Рост, карьера, деньги! Он глаза открывает, понимаешь? Слепые мы были, тыкались как котята, а теперь глаза во всю ширь!
– Как же он глаза открывает? – спросил Эдя недоверчиво.
– Да ты сам скоро поймешь! Такой человек зашкаливающий! С виду невзрачный, дряхленький, но в сердце у тебя как в книге читает! Но и суровый, конечно, чуть что не по нему – берегись. Привел я к нему на прием одну свою приятельницу, а она стала прикалываться. То да се, мол, сын у меня пропал, уж не знаю, что и думать. А мужик на нее посмотрел внимательно и говорит: «Сына у тебя никакого нет да и не будет уже. А вот зайди-ка ты к онкологу!» Она перепугалась и бегом к онкологу.
– И что нашли?
– Да нет, не нашли пока. Ты же знаешь врачей: пока ничего не видно, но продолжайте сдавать анализы. А точный диагноз только вскрытие покажет.
Грошиков затрясся от смеха. Смех у него был неприятный: точно трясли копилкой, внутри которой бренчала мелочь. Эдя поежился.
– И где живет твой гуру?
– Ага, проняло тебя! – торжествующе воскликнул Грошиков. – И меня в первую встречу тоже проняло! Я-то ехал к нему хохмы ради, а он как взглянул на меня – тут я понял: все, попал! Только учти – он не всех принимает… Человек не должен быть ему духовно чужд, иначе он не сможет ничем помочь. Прежде чем увидеть тебя лично, он захочет увидеть три твоих капли крови!
– Это еще зачем?
Грошиков затруднился объяснить.
– Так положено. Гарантия того, что ты действительно хочешь его видеть, а не от нечего делать. Так дашь три капли крови?
Эдю предложение не впечатлило. Он с детства терпеть не мог сдавать анализы.
– Как я тебе их дам-то? На зубок, как вампиру? – поинтересовался он.
– Зачем на зубок? Купим шприц одноразовый…
– Нет уж, – отказался Хаврон. – Не тянет меня!
– Тебе что, трех капель жалко? Доноры по стакану сдают, – сказал Грошиков.
Впрочем, настаивать он не стал. Взглянул на часы, хлопнул себя по лбу и заспешил.
– Извини, брат, я отчаливаю! У меня свидание! Клевая, я тебе скажу, девочка! Издали посмотришь – слюнки текут. Близко посмотришь – в обморок грохнешься.
Пока Эдя разбирался в этой запутанной характеристике, которую можно было растолковать и так и эдак, Грошиков подошел к дорогому джипу, припаркованному прямо на тротуаре, и с неосознанным собственничеством демонстрируя, что это его машина, небрежно похлопал ее по крыше.
– Мой рыдван! Ничего так – колесики пока крутятся.
– Ого! Отвертки нынче на подъеме? – оценил Эдя.
– Какие там отвертки? Я уж и забыл о них. Говорю тебе: три капли – и сразу переть начинает! Так что, согласен? Учти, это я тебе по старой дружбе! Не кому попало предлагаю!
– Я подумаю, – сказал Эдя.
Грошиков сел в джип и укатил, старательно нарушая все правила, которые можно было нарушить на коротком отрезке дороги. Эдя проводил его задумчивым взглядом. Судя по всему, дела у его знакомого шли неплохо.
– Вот тебе и гуру, – сказал Хаврон.

Глава 6
Испанский поцелуй японского лейтенанта

Люди, – решил я, – страдают потому, что лишены чего-то, что они считают благом, или потому, что, обладая им, боятся его лишиться, или потому, что терпят нечто, кажущееся им злом. Упраздните такое убеждение, и все страдания рассеются.
Анатоль Франс

Улита сидела в единственном кресле в квартире Эссиорха и, закинув ноги на стул, шевелила пальцами на ногах. Нетерпеливо сброшенные туфли валялись в разных углах комнаты. Эссиорх, недавно вернувшийся от скульптора Кареглазова, плескался в душе – смывал с себя смог и гипс.
Из кухни появился Корнелий. Он только что втянул в рот последнюю нить морской капусты, и теперь от него пахло йодом.
– Слушай! Выходи за меня замуж! – с ходу предложил Корнелий.
– За чего? – не расслышав, переспросила Улита.
– Замуж! – повторил Корнелий.
Улита порозовела. Всякой девушке лестно, когда ее зовут замуж. Даже если она ведьма. Увы, приходилось отказывать и разбивать сердце.
– Обойдешься! – ответила Улита.
Корнелий деловито кивнул. Дожевывая морскую капусту, он достал блокнот с пожарником и карандашом поставил минус. Улита заинтересовалась.
– Что ты делаешь?
– Ничего. Так, заметки для памяти, – уклончиво ответил Корнелий.
– Для памяти? – с обидой переспросила Улита. – Хочешь сказать, без блокнота ты забыл бы, что я тебе отказала?
Корнелий не стал это отрицать.
– Ну… э-э… день длинный, впечатлений много… – сказал он.
Улите его уклончивость не понравилась. Ничего себе день длинный, впечатлений много! Женщина за всю жизнь может ни разу не поинтересоваться, как звали дедушку ее дедушки и кто он был по профессии, может с легкостью забыть номер собственного сотового, но никогда не забудет человека, сделавшего ей предложение. Даже если она ему отказала.
Улита решительно отловила Корнелия в дальнем углу комнаты и на правах несостоявшейся жены отобрала у него блокнот.
– Двенадцать минусов и три плюса. Это еще что за фокусы? А ну отвечай! – потребовала она.
– Да так, просто материалы для будущей диссертации, – неохотно признался Корнелий. – Сегодня мне отказали двенадцать раз и три раза сказали «да»… Ну минусы ладно, переживу. А вот что делать с плюсами – проблема. Люди же ждут, наверное, каких-то дальнейших действий.
– Каких дальнейших?
– Ну не знаю… Кольца там и все такое. Я же страж света. Мне обманывать не положено. Снова, значит, выговор влепят.
В ванной перестала, наконец, плескать вода. Дверь открылась, и появился Эссиорх, похожий на статую языческого бога, из соображений нравственности обмотанную полотенцем с пальмами. На ногах у него звонко шлепали резиновые тапки. И полотенце, и резиновые тапки были подарком Улиты, поскольку Эссиорх так и не сумел отыскать неудачливых полотенец и неудачливых шлепок.
У Улиты, которая по дороге к Эссиорху съела только одну шоколадку, вспыхнуло слезливое желание пожалеть себя.
– Тетушка-природа мечтает усредниться и растерять все свои генетические успехи. Длинношерстные персидские кошки влюбляются в жутких котов с помойки. Баскетболистам нравятся коротконогие толстушки, а пухлым безусым блондинам суровые метательницы молота. Не потому ли я, такая чуткая, умная и совершенная, влюбилась в тупого мускулистого механика, эту бездумную подставку для мотошлема? – произнесла она с надрывом.
«Бездумная подставка для мотошлема» остановилась и с подозрением уставилась на Корнелия.
– Ты ее не кусал? – спросил Эссиорх.
– Не-а! – сказал Корнелий. – Она сама кого хочешь загрызет!
– А ты помолчи, женишок несостоявшийся! – парировала Улита.
Корнелий смущенно замолчал.
– О чем это она? – не включился Эссиорх.
– Да так, ни о чем, – быстро сказал Корнелий.
Он посмотрел на часы и, насвистывая, стал собираться на свидание с одним из плюсиков в блокноте. Флейту Корнелий спрятал в переброшенную через плечо компьютерную сумку. Там уже лежали несколько депеш Троила, которые Корнелий давно собирался доставить адресатам, но ему мешали роковые обстоятельства. Такие, например, как встреча в научных целях с очередной девчонкой или стрельба маголодиями по суккубам.
– Слушай, это же срочные депеши! – попытался как-то образумить его Эссиорх, показывая на штампы на конвертах.
– Ага, как бы не так! Уж я-то знаю! Когда действительно срочно – эти хитрованы со мной не связываются, а посылают кого-нибудь другого! – огрызнулся Корнелий.
Эссиорх невольно согласился, что логика в этом суждении есть. На месте Троила он так бы всегда и поступал.
– Ну а зачем тогда писать «срочно»? – спросил он.
– Троил пишет «срочно», чтобы я вообще доставил депешу. В принципе. Он знает, что если не проставить «срочно», она будет валяться у меня годами. До тех пор, пока тот, кому она адресована, сам не придет и не пороется у меня в сумке! – Корнелий самодовольно поправил очки.
Постоянно поправлять очки была терпимая и даже милая его привычка. Гораздо хуже казалась Эссиорху другая – обсасывать дужки очков, заталкивая их в рот по самые гланды.
– Ну я пошел! – сказал Корнелий, направляясь к двери.
Эссиорх поймал его за ремень компьютерной сумки.
– А ну стой!
– Ну чего тебе?
– Вернешься домой в девять вечера! И чтобы как штык! В одиннадцать я начинаю психовать! В час ночи ты получаешь пинка! В три часа ночуешь на лестнице! В восемь утра можешь вообще не приходить, потому что я сам уйду. Если вернешься в десять – приготовишь обед! Не приготовишь – автоматом остаешься без ужина, который готовлю я! Если не закроешь холодильник и намерзнет лед – ты труп, – напутствовал его Эссиорх.
Корнелий попытался пнуть Эссиорха в голень, но голень у хранителя была твердая как гранит. Связной света отшиб пальцы и заохал.
– И это яйцо еще хамит своей маме-наседке! Да что бы он делал без моих маголодий! Весь мрак теперь знает, что я выхватываю флейту с двух шагов! Поэтому и этого рахита никто не обижает! – пожаловался он Улите.
Рахит, он же подставка для мотошлема, молча открыл дверь. Корнелию его молчание не понравилось. Он на всякий случай отодвинулся, опасаясь пинка, и быстро сказал:
– Так и быть, сынок, живи и не мучайся! Я пошел! Девяносто девять процентов, что я вернусь вовремя!
Эссиорх попытался не улыбнуться. Он уже усвоил, что, когда Корнелий так говорит, всегда в последний момент оказывается, что выпал тот самый один процент, который был оговорен как невозможный.
Слышно было, как Корнелий спускается, перепрыгивая через три ступени и грохоча как пустой мусорный бак, который скатили по лестнице. Наконец топот смолк. Дверь внизу хлопнула. Корнелий растворился в суматохе города.
– Тихо как стало! Не верю, что мы одни! – сказала Улита, вслушиваясь в непривычную тишину.
Эссиорх кивнул.
– Не говори ему, но втайне он меня восхищает! – задумчиво произнес он. – У него взгляд художника.
– Он что, тоже рисует? – удивилась Улита, никогда не видевшая, чтобы Корнелий прикасался к кистям.
– Нет. Но это не главное. Он способен радоваться самым простым вещам. Например, стоит у окна и играет на флейте для соседской канарейки. Она на два окна левее живет. Ее отсюда не видно, но слышно. Или маголодией гоняет по стеклу дождевую каплю, рисуя рожицы. Или по двадцать минут сажает на салфетку муравья, который непонятно зачем влез на столик в кафе, где его сейчас придавят. Только посадит, чтобы перенести на траву, а муравей опять на столе.
– А ты что, так не можешь?
– Так – нет. Мне бы это даже в голову не пришло. Признаться, я ему завидую. Только, повторяю, не говори Корнелию, чтобы он не задирал нос! И вообще боюсь я за него! – сказал Эссиорх, с братской, скрытой под грубостью нежностью выглядывая в окно, чтобы еще раз увидеть прыгающую спину Корнелия.
– А ты не бойся! Москва же – это болото? Болото! А в болоте выживает не самый сильный головастик, а самый шустрый, – заявила Улита.
– Ты не права, – мягко сказал Эссиорх.
Рядом с вечно взрывающейся и кипящей Улитой он казался воплощением умиротворенности. Даже его легкое занудство оказалось очень кстати: оно противопоставлялось Улитиному буйству и уравновешивало его.
– Ну и что! – фыркнула Улита. – Когда женщина не права – извинись перед ней. Когда женщина не права вдвойне – извинись перед ней два раза. Прямо тошно, каким простым вещам приходится обучать!
Эссиорх подошел к мольберту и, взяв кисточку с полузасохшим маслом, задумчиво ее лизнул. Хранитель любил нюхать масляные краски и пробовать их на вкус. Он утверждал, что хорошее масло можно отличить от плохого по одному только запаху. Он более наполненный, дразнящий, но не резкий.
– Может, ты не художник, а тайный токсикоман, а? С красок перейдешь на клей, а после клея дорожка под горку накатанная? – спросила Улита, у которой было что на уме, то и на языке. Даже, пожалуй, на языке чуть больше.
– С красок я перейду на книжные страницы. Знаешь, как пахнут новые книги? У каждой страницы – свой запах, – мечтательно сказал Эссиорх.
В его больших глазах появилась ланья мечтательность. Улита не выдержала и повисла у него на шее корабельным якорем. Эссиорху хотелось рисовать, и он подставил ведьме свежую, хотя и давно не бритую щеку. Улите это не понравилось.
– Фу, снова ты занудствуешь! Что ты понимаешь в любви? – спросила она с досадой.
– Достаточно. Любовь – это состояние души при непротивлении тела, – ответил Эссиорх.
Улита задумалась и, вертя его слова как головоломку, даже высунула язык цвета докторской колбасы.
– Ну уж нет! По мне так любовь – это состояние тела при непротивлении души, – заявила она и снова полезла колоться о подбородок Эссиорха, про который она не раз говорила, что папа у него кактус, а мама ежиха.
– Не понимаю я тебя! Ты прям не мужчина, а памятник! И как так можно жить? – промурлыкала Улита.
Она стояла за спиной Эссиорха и, закрывая ему руками глаза, мешала рисовать.
– Как жить?
– Ну мужчина – усредненный такой – обычно судит о благополучии другого мужчины по трем вещам: машине, девушке и квартире. Машина должна быть крутая, девушка с ногами от глазных зубов, а квартира – стильная берлога. А у тебя что? Вместо машины раздолбанный мотоцикл, девушка – борец сумо, а о квартире я вообще молчу. Ты за нее даже не платишь, потому что без тебя тут потолок рухнул бы через две минуты… Не стыдно?
– Не стыдно. Мотоцикл… пусть меня кто-нибудь в пробке обгонит. Квартира недалеко от центра. Ну а девушка у меня вообще самая лучшая, – твердо сказал Эссиорх.
Он отлично знал, что внешне уверенные люди как никто другой нуждаются в усиленных дозах сторонней уверенности.
Улита просияла и вновь попыталась повиснуть на Эссиорхе. Но именно в этот момент в дверь позвонили.
– Ты уверен, что твой чемпион по выхватыванию флейт из кастрюли с супом понимает по часам? – спросила она с досадой.
– Это не Корнелий, – сказал Эссиорх.
– Откуда ты знаешь?
– Корнелий обычно трезвонит так, будто за ним гонится весь мрак, а тут всего лишь двойное, очень аккуратное «дзынь» с маленьким промежутком. Это больше похоже на… Дафну! – закончил Эссиорх уже в коридоре, распахивая дверь.
Предчувствие не обмануло. Это действительно была Дафна. О ее ногу терся Депресняк, немедленно рванувший на кухню. Эссиорх мысленно открыл дверцу холодильника.
– Привет! Заходи! – обрадовался Эссиорх, за рукав втягивая в коридор Дафну.
Эссиорха оттеснила Улита. За спиной Дафны она углядела сияющего Мефа и уставилась на него с подозрением.
– А ну отвернулся от меня и привел лицо в нормальное состояние! – велела она.
– Чего? – растерялся Меф.
– А того! Ты похож на героя из японской мультяшки, когда они всех поубивают и радуются! Только глазки у них малость побольше и рожа не такая хитрая! – сказала Улита.
Дафна оглянулась на Мефа. М-да, наследник мрака, пусть даже и бывший, мог бы радоваться менее заметно. Меф сунул руку в карман и выудил стеклянный пузырек из-под валерьянки.
– О, знакомые лекарства! – умилилась Улита. – А пустырничек не пробовал? Две столовых ложки таблеток валерьянки на полстакана пустырника, добавляешь каплю йода для здоровья, перекиси, чтобы булькало, немного зеленки, чтобы цвет был приятный, – и вечный покой в этом мире бушующем! Можно не откладывая отправляться лизать краски!
Улита замолчала, довольная, что ей удалось тремя фразами проехаться сразу по Эссиорху и по Мефу. Вот только Меф слушал ее невнимательно. Большим пальцем он осторожно снял с пузырька резиновую крышку и протянул его Улите.
– Твой эйдос! Держи! – сказал он, широко улыбаясь.
До последней секунды он был уверен, что скажет это совсем просто, а вышло дешевое пижонство в стиле: купчина-мыловар жертвует десять рублей на бедных сироток.
– Мой кто ? – переспросила Улита, но сказанное Мефом уже проникло в ее сознание.
Она заглянула в пузырек и отшатнулась, точно внутри был живой скорпион. По лицу ведьмы пробежала судорога. Оно стало несчастным, жалким, растерянным.
– Откуда он у тебя? – спросила Улита с непонятным ужасом, почти с отвращением.
Дафне подумалось, что такой голос бывает у безногого, которому кто-то шутки ради вздумал подарить брюки.
– Да так… одолжили у одного деятеля. Почему ты не радуешься? И где искреннее «спасибо» боевому товарищу? – нетерпеливо потребовал Меф.
Воображение у него было мужское, немного трафаретное. И сцену возвращения эйдоса он представлял куда как бравурнее. В духе того, как в немом кино бедной девушке дарят ожерелье, чтобы она заплатила долги отца. И вот девушка падает на колени, прижимает руки к сердцу, благодарит.
Улита же вела себя странно. Она вдруг вскрикнула, отбросила пузырек и, рванувшись, заперлась в комнате. Со звуком винтовочного затвора щелкнул шпингалет. Опрокинулся мольберт. Хлопнуло окно, раму которого толкнули отнюдь не кукольной ручкой. Через дверь слышно было, как Улита шумно рыдает. Вот она повалилась на диван, жалобно скрипнувший пружинными внутренностями.
Улита рыдала бурно. Она была как летний ливень с грозой. Как мчащийся по проспекту ураган, опрокидывающий остановки. Лампочка над головой у Даф сама собой вспыхивала и гасла. Холодильник на кухне трясся как припадочный, тоже рыдая вчерашним опрокинувшимся супом.
– Гады! Все гады! Ненавижу! – доносилось из-за двери.
Мефодий наклонился и поднял пузырек валерьянки. Он не разбился. На дне пузырька виновато переливалась половинчатая голубая песчинка.
– Что мы такого сделали? Мы же хотели как лучше! – сказал Меф с обидой.
Эссиорх взял у него пузырек, заглянул в него. Лицо у него стало печальным.
– Ты что, забыл, что у Улиты есть дарх? – спросил он и мягко посмотрел на Дафну: – И ты тоже забыла? Он-то понятно, а ты как могла?
Даф упрямо замотала головой. Нет, она не забыла. Она просто задвинула неприятную мысль в дальний ящик сознания в надежде, что все само собой разрулится и изгладится. Да вот не изгладилось – дарх есть дарх и служба Улиты мраку есть служба мраку.
Существуют вещи очевидные. Всякий знает, что если на голову с двадцатого этажа упадет кирпич – погибнешь, а уколешься шилом – выступит кровь. И есть вещи неочевидные. Например, существование света и тьмы. Хочешь – верь, а хочешь – сделай вид, что их нет.
Меф вспомнил, как давно, в день первой встречи с Улитой, когда она впервые явилась к нему, он видел ее дарх и трогал его. Да, дарх у Улиты был, как были в нем и эйдосы, вот только Улита носила его не так явно, как Арей. Вроде дарх есть, а вроде как его и нет. Порой Мефу начинало казаться, что дар у Улиты идет не от дарха, как у стражей, а так, ведьминский, из близости мраку проистекающий.
Эссиорх осторожно постучал.
– Улита! – кашлянув, окликнул он.
– Убирайтесь, уроды! Для тех, кто в танке, повторяю: не открою! – раздалось из-за двери.
Эссиорх растерянно оглянулся и отошел. Дафна стояла у дверей и терпеливо ждала, пока ураган затихнет. Он была девушка неглупая, с хорошей жизненной школой. Дать горю выйти слезами, а потом успокоить – единственная правильная последовательность. Утешать же во время самих слез да еще таких бурных – все равно что тушить костер бензином.
Внезапно дверь распахнулась. На пороге выросла Улита. Даф отшатнулась. Она смотрела на лицо ведьмы, не узнавая его. Лицо было перекошенное, страшное, чужое. Сизые щеки тряслись как холодец. Глаза кипели слезой. Жирные волосы прилипли ко лбу.
– Эйдос мне принесли? Ути-пути! Добренькие самые? Ненавижу!
– Улита! – осторожно начала Даф.
– Что Улита? Эйдос мне принесли? Добренькие? Вы что, не понимаете, что это больно! Все равно что смотреть на свою отрубленную ногу и понимать, что ее нельзя пришить обратно!
– Послушай, мы только хотели… – Даф попыталась взять Улиту за руку, но ведьма вырвала ее.
– И куда я его теперь дену, когда я вся такая грязная, куда? А хотите, чтобы взяла! Ну ладно! Давайте его сюда! Давайте! – Улита дернула пуговицы.
Коричневая сосулька дарха корчилась на цепи и жадно тянулась к эйдосу. Эссиорх спрятал пузырек за спину.
– В другой раз, – сказал он мягко.
Улита толкнула его в грудь.
– И ты туда же? Убирайся, светлый! Жалеешь меня, да? А мне плевать на твою жалость! Понимаешь, плевать! Слышал ты это, дохлый мотоциклист? Не лезь в мою личную жизнь!
Это был уже перебор. Ложка соли вместо ложки сахара.
– Личная жизнь – это жизнь личности. А ты разве личность? Ты марионетка мрака! – глядя в пол, отчетливо произнес Эссиорх.
Его слова прозвучали отрывисто и четко. Каждое как пощечина. Улита выпрямилась, посмотрела на Эссиорха побелевшими глазами и выскочила за дверь. Лавиной скатились торопливые шаги.
Эссиорх рванулся было следом, но передумал и остановился.
– О небо! Она невыносима! Я только пытался объяснить ей, что никого нельзя заставить стать марионеткой мрака, если он сам того не желает… – воскликнул он.
– Как-то ты это криво сказал! – заметила Дафна. – Все равно что начинать признание в любви со слов: не в красоте счастье.
Эссиорх удрученно кивнул.
– Я виноват. Я ее верну! – крикнул он.
– Погоди, пусть она остынет. Улита тоже много лишнего наговорила. Это только железо куют, пока оно горячо, – сказала Даф, не веря, что осмеливается давать советы своему хранителю.
С другой стороны, без совета тут было не обойтись. «Подставка для мотошлема» понимала в женщинах не больше, чем пианист в перетягивании каната.
В это мгновение где-то в квартире зазвонил телефон. Звонил глухо, точно кашлял. Эссиорх стоял и слушал.
– Почему ты не снимаешь трубку? – спросила Дафна.
– Проблема в том, что у меня нет телефона. Хотя, наверное, не следует зацикливаться на мелочах, – задумчиво произнес Эссиорх.
Телефон продолжал надрываться.

* * *

Хранитель открыл дверь кладовки, где старые подрамники соседствовали с запчастями от мотоцикла и, поискав глазами, выдвинул наружу коробку со всяким барахлом. Перевернул коробку, вытряхнул ее содержимое на пол, и прямо к его ногам подкатилась отрезанная телефонная трубка. Звонивший телефон – старый дисковый аппарат цвета свеклы – валялся в стороне.
Эссиорх хмыкнул, взял трубку и сказал: «Алло!» В трубке что-то убедительно зажурчало. Эссиорх едва заметно скривился и прочистил раковину уха пальцем, точно пытаясь вытряхнуть из нее лишние звуки.
– Это тебя! – сказал он Мефу.
Меф взял трубку и узнал Ромасюсика. Голос у шоколадного юноши был не по летам тонкий, а речь лилась необыкновенно свободно. Так свободно, что Мефу казалось, будто она вообще не орошает извилин. Речь сама по себе, мышление само по себе.
– К чему эти фокусы с трубками? – спросил Меф с досадой.
Ромасюсик торопливо извинился, назвав это данью традиции. Можно, мол, говорить и из воздуха, но его, Ромасюсика, смущает мысль, что это слишком назойливо. Меф, однако, почувствовал, что ходячая шоколадка темнит и передергивает. Ромасюсик демонстрировал, что они с Прасковьей держат Мефа на коротком поводке и им известен каждый его шаг.
– Я звоню безо всякого пепаса, с одной лишь назойливой вишью, – прощебетал Ромасюсик. – Видишь ли, у нас возник трабл. Если мы не разрулим его писфулли, начнется териблевый бэтл.
– Говори по-русски! Лень мозги напрягать! – попросил Меф.
– Я не могу по-русски. Вчера мы с Прашей хавали митинг с одним инглишменом из Магфорда. Ну выскочка, натурально. В темной магии, мол, ему тесно, не те масштабы, хочет служить глобальному злу, а для начала не прочь жениться на его будущей повелительнице. Так сказать, в целях дальнейшего улучшения породы генетическая помощь бедным славянским народам…
– Предложение, что ли, заявился делать? – отчего-то напрягся Меф.
– Натурально. Прашу ты знаешь, она у нас девушка замкнутая, малоразговорчивая, так что болтать пришлось в основном мне! Ну да с моей полиглоткой это не проблема! – похвастался Ромасюсик.
– Кто бы сомневался!
– У нас был четырехчасовой орал спик за жизнь. Классно поболтали. Хлопнули несколько теакапов чая с шугером. Правда, закончилось все малость кособоко.
– Кособоко?
– Инглишмен перепил теакапов с шугером и попытался распустить ручки. Ну а Праша чуток погорячилась. А по мне так напрасно. Если какой-то мэн тебе не понравился, еще не значит, что надо с ним так поступать, – охотно пояснил Ромасюсик.
– Как поступать? – спросил Меф.
От прямого ответа Ромасюсик уклонился.
– Ну как поступила – так поступила. Праша славная, только вспыльчивая. Натурально Ваня зэ Терибл и Петя зэ Грейт в одном фэйсе! У нее черекта слегка оуфул, но в глубине души она очень кайнд.
– Буду иметь в виду. А теперь к делу: чего ты звонишь? – оборвал его Меф.
Щебету шоколадного юноши он не доверял. Тот его элементарно забалтывал. Чем больше сахара в голосе, тем выше вероятность, что сахар нужен, чтобы припудрить яд.
Ромасюсик ощутил, что Меф теряет терпение, и засуетился.
– Ах да, про трабл! Мы хотели сказать, что нехорошо брать чужое! А еще светлые, пример должны подавать! Ай-ай!
В голосе Ромасюсика возникло нечто особенно пакостное. А тут еще в ухе у Мефа подозрительно захлюпало. Меф готов был поклясться, что шоколадный юноша высунул язык и облизывает трубку.
– Откуда ты знаешь, что пергамент у нас? – не выдержал Меф.
– О, признался! На скидку надеешься? – умилился Ромасюсик.
– На какую скидку?
– Ну как? Чистосердечное признание в несовершенных преступлениях смягчает вину и увеличивает наказание!
– Кончай чушью булькать! – отрезал Меф. – Кто вам сказал про пергамент?
– Интуиция – лучший друг интеллекта! В Москве не так много девиц с летающими волосами, крылатых котов и юношей с отколотыми – хи-хи! – мозгами. Ду ю андестэнд, чего я спикаю?
– Не нарывайся, шоколадка! Я спокойно могу расплавить тебя прямо через телефонную трубку, – спокойно предупредил Меф.
Это было не так, но Ромасюсик испугался.
– Не буду, не буду… Огненнобородого, на которого вы напали, зовут Боватингмо. Это евнух бывшего повелителя Кводнона, его приближенное лицо. Пергамент – память о его хозяине, к которому он был очень привязан. Сейчас Боватингмо малость не у дел и живет в Тартаре на покое. Пьет для здоровья цианид, принимает серные ванны и часто посещает котел с медиками, чтобы послушать их советов. Мирный старый страж, давно повесивший сабельку на гвоздь.
Меф держал трубку с тем расчетом, чтобы голос Ромасюсика был слышен не только ему, но и Дафне с Эссиорхом. Меф заметил, что при упоминании имени Боватингмо Эссиорх нахмурился и подал ему знак расспрашивать дальше.
– И что, этот Боватингмо прибежал к вам ябедничать? – уточнил Меф.
– А ты на что надеялся? Нельзя обижать слабых. Слабые хоть сами сдачи и не дают, но вопить умеют громко. Боватингмо предлагает, чтобы все обошлось без шума и скандала. Это ключевой, так сказать, поинт соглашения! Он даже согласен, чтобы вы оставили у себя эйдосы. Ему не жалко. Он пожилой, потребности у него маленькие, – сказал Ромасюсик.
– Ого! – удивленно воскликнул Меф.
Он впервые встречал стража, который с такой небрежностью разбрасывается эйдосами.
– Вот именно: ого. Вам повезло, что Боватингмо – просто ходячий пису пис. Прашечка натурально умиляется. Она сама за такие дела любому давно глазки бы выпила, – заявил Ромасюсик.
– А если я не отдам пергамент? – спросил Меф.
– Тогда нам придется искать альтернативные варианты, – произнес Ромасюсик тоном вселенского злодея, укравшего из булочной два пакета сушек.
– Какие, например?
– Ну, например, Боватингмо пожалуется не нам, а Лигулу, и Лигул пришлет толпу сердитых анклов с изделиями из феррума.
– Выходит, пока что Лигул не знает? – удивился Меф.
– Пока нет. Мы обещали Боватингмо уладить все сами. Не знаю почему, Буслаев, но Праша относится к тебе очень трепетно. Мне кажется, вздумай ты чуток распустить ручки, она не поступила бы с тобой, как с тем инглишменом. – Ромасюсик хихикнул. – Так что, вернете пергамент?
– Я подумаю, – пообещал Меф.
Рядом с Ромасюсиком он угадывал Прасковью. Видимо, воспитанница Лигула нетерпеливо пнула его, потому что шоколадный юноша тихо ойкнул и затарахтел как пулемет, которому скормили новую ленту.
– У нас к тебе еще одно дельце! Лигул недавно был в Москве и говорил с Прашей. Ну как с новой наследницей. Надеюсь, без обид?
– Без, – заверил его Меф, однако Ромасюсик ему, пожалуй, не поверил, потому что голос его странно вильнул.
– В общем, Лигул кое-что сказал Прасковье и про тебя.
– Про меня?
– Ага. Он сказал, что не удивится, если Буслаевым заинтересуется Спуриус. Заинтересуется именно теперь, когда ты в некотором роде осиротил нашу древнюю организацию.
«Давно ли с балкона падал и в Лете тонул, а теперь вот «наша древняя организация»! – удивился такому быстрому превращению Меф.
Имя Спуриус тревогой защекотало ему память. Где же он его слышал? Явно не от Арея, но от кого?
– Кто такой Спуриус? – спросил Буслаев.
– О, зашкаливающе импортальная персона! У Кводнона было два фаворита – Лигул и Спуриус, – выплевывал округлые слова Ромасюсик. – Лигул (ой, что я несу! Надеюсь, тут все свои!) – горбун, сухарь, канцелярская крыса. Родную маму за копейку продаст, да только деньги вперед с десятерых возьмет, а товар придержит. Спуриус же был полная ему противоположность. Молодой, веселый, удачливый красавец. Щедр с друзьями, с врагами – кремень, за словом в карман не лезет. Дуэлянт, бретер! С клинком на ты! В общем, не сильно совру, если скажу, что Спуриус нравился даже суровым бойцам, вроде Арея, для которых мрак – это такая горьковатая романтика.
– Не тебе рассуждать об Арее! – одернул Ромасюсика Меф.
– Конечно-конечно! – торопливо согласился Ромасюсик. – В общем, когда Кводнон погиб, многие посчитали, что именно Спуриус должен возглавить мрак. Разумеется, имелся в виду временный пост, пока силы Кводнона не вселятся в подходящего младенца. Лигула тогда никто даже всерьез и не рассматривал как претендента.
– Лигул его, конечно, терпеть не мог, – предположил Меф.
– Почему? – спохватился Ромасюсик, который после неосторожных слов про канцелярскую крысу занервничал, что его заподозрят в недостатке лояльности. – Лигул всегда подчеркивал, что он выше личных амбиций. У них со Спуриусом были уравновешенные деловые отношения, основанные на взаимном уваже…
– Я так и понял! – поморщился Меф. – И куда делся твой Спуриус? Почему я о нем ничего не слышал, когда работал у Арея?
– Ничего странного! – охотно пояснил Ромасюсик. – Спуриусу фатально не повезло. За несколько дней до того, как его должны были провозгласить преемником Кводнона, Спуриус зачем-то высунулся в человеческий мир и – вот не повезло бедолаге! – немедленно напоролся на боевую двойку златокрылых.
– И его уничтожили, – нетерпеливо подвел черту Меф.
По хихиканью Ромасюсика он определил, что ошибся.
– Вообрази, нет. Златокрылые лишь срезали у него дарх. Брутально, не так ли?
– А почему его пощадили? – удивился Меф.
– Видишь ли, ходят слухи, что Спуриус отдал им свой дарх добровольно . А ведь считался отличным бойцом!
– Добровольно? – недоверчиво переспросил Меф. – Зачем он это сделал?
И, хотя Меф не видел своего собеседника, он ясно ощутил, как тот подмигнул ему мармеладным глазом.
– Понял, что шансов нет. Златокрылых, эс ай сэй, было двое. Оба с флейтами наготове, оба стоят шагах в восьми. Меч бесполезен. Возможность телепортации они блокировали – тоже народ тертый. Спуриус ощутил, что одно неверное движение – и его натурально размажут. Тогда он быстренько заключил с ними сделку и предложил им дарх в обмен на жизнь. Златокрылые разбили дарх у него на глазах и, забрав эйдосы, улетели. Спуриуса они не тронули. Ну, может, только разик пнули его на прощанье, ай донт ноу. Меня тогда на свете не было – врать не буду.
– Какое унижение для мрака! Страж может лишиться дарха лишь в том случае, если он мертв или смертельно ранен. Спуриус должен был умереть в бою, а он поступил как расчетливый трус! – пылко воскликнул Меф.
Даф взглянула на него с укором. Хоть Буслаев и порвал с мраком, но продолжал рассуждать как ученик Арея. Чуткий к чужим слабостям Ромасюсик тоже это ощутил и закудахтал как курочка Ряба, которая снесла яичко Фаберже.
– Ю а райт, май диа! Страшное унижение, натурально! Все были шокированы! Все отвернулись от Спуриуса! Он потерял всех друзей! Лигул – да умножит Тартар его темные дни! – позаботился, чтобы на виновного наложили проклятие мрака.
«Где бы ты ни выпил воды, ты выпьешь огонь. Куда бы ты ни лег – ляжешь на иглы. Ты не сможешь ни встать, ни сесть, ни глубоко вздохнуть. Любое обращенное к тебе слово вольется в уши раскаленным свинцом…» – вспомнил Меф слова, когда-то сказанные Ареем Чимоданову.
– Зачистил, короче, дядя Лигул конкурента. Ловок! – сказал Меф.
Ромасюсик застенчиво хихикнул. Он был из тех, кто сам редко говорит про начальство гадости, зато обожает их слушать. Даже ручки от восторга потеют. Убедившись, что новых гадостей о Лигуле не предвидится, Ромасюсик расстроился.
– Дальше переходим к самому интересному. Вопреки ожиданиям мрака Спуриус не сгинул, а остался здесь, в человеческом мире. Он даже сумел очиститься от проклятия.
– Это невозможно!
– Да, невозможно. Если за тебя не поручится своим копьем валькирия, – нежно сказал шоколадный юноша.
Мефодий не поверил.
– За Спуриуса поручилась валькирия? Какого копья?
– Вот уж не знаю. Для меня все копья одинаковые, – небрежно уронил Ромасюсик.
– Но зачем она это сделала?
– У меня что, плохая дикция? Я же говорил: он был красавчик, кровь с молоком, нежный, умный. Подлость в нем была глубинная, внешне незаметная… – Ромасюсик завистливо вздохнул. – В общем, он сумел охмурить валькирию и – ха! – оставил влюбчивую дурочку виз биг ноуз. Когда она поручилась за него копьем, Спуриус даже сумел вернуть себе дар. Не прежний, конечно, но бульшую часть. Оставалась только небольшая проблема – как избежать смерти.
– Стражи мрака бессмертны!
– Да, практически бессмертны, если у них есть дарх. Но без дарха тело начинает стареть. Спуриус понимал, что рано или поздно он будет вынужден вернуться в Тартар, прямо в лапки к добренькому Лигулу. И тогда Спуриус, недолго думая, принялся покупать себе время.
– Покупать время? – недоверчиво переспросил Меф. – Да кто ему продаст?
– Да целые толпы народу, натурально! Ты вот разве никогда не мечтал, чтобы какая-нибудь неделя поскорее закончилась? Именно такое время и покупает Спуриус. Не днями, не неделями даже – это слишком мелко, а целыми годами. Было бы желание, а уж как технически забрать время у того, кто согласен, Спуриусу известно.
– И что, неужели много желающих? Чтобы годами-то? – усомнился Меф.
– А заключенные в тюрьмах? А безнадежные больные? – В голосе Ромасюсика прозвучало искреннее восхищение.
Люди с темными душами умеют восхищаться теми, у кого душа еще темнее. Это дает им возможность ощутить, что есть еще куда расти и к чему стремиться.
– Ну и где этот Спуриус теперь? – спросил Меф нетерпеливо.
– Лигулу тоже хотелось бы это выяснить. Однако даже комиссионерам не удается его выследить. За последнее столетие наблюдатели Лигула видели его лишь однажды, и то мельком…
– Ага, признался! – засмеялся Меф.
– В чем?
– Что Лигул посылает шпионов!
– Не шпионов, а разведчиков! – предусмотрительно поправил Ромасюсик.
– И зачем Спуриусу нужен я? – спросил Меф.
– Лигул предполагает, что Спуриус тобой заинтересуется. У вас с ним много общего. И ты, и Спуриус – стражи без дархов, – прощебетал Ромасюсик.
Меф не видел, но чувствовал, как шоколадный юноша вертится, подпрыгивает, наматывает шнур телефона на руку и ведет себя беспокойно, как попугайчик, которому повесили в клетку зеркальце.
– Я не страж. И дарх у меня не отнимали. Я его уничтожил сам, – поправил Меф.
Ромасюсик лизнул телефонную трубку.
– Какая разница? Главное – вы, те, у кого дарх когда-то был, а теперь его нету… В общем, Праша меня уже пинает. Когда мы получим пергамент?
– Я сам с вами свяжусь! – коротко пообещал Меф и бросил трубку назад в коробку. – Что за «спуриус»? Знакомое какое-то слово! – спросил он, глядя на Эссиорха.
– Все та же латынь. Хочешь понять настоящее – оглянись назад. Хочешь понять будущее – оглянись назад еще дальше. Хочешь узнать все сразу – вслушайся в слова, – пояснил Эссиорх. – Spurius  – незаконнорожденный сын неизвестного отца.
– Не думал, что стражам мрака так важна законнорожденность, – сказал Меф.
– Стражам мрака важно все, что важно для человека. В конце концов, это только пиявки, сосущие силу чужих душ, – заметила Даф.
– А если сын незаконнорожденный, но отец известен? – с любопытством спросил Меф.
– В этом случае nothus homo. Римляне обожали на досуге чуток покопаться в чужом грязном белье. Троил считает, эта одна из причин краха их культуры. Истинных причин, ибо истинные причины всегда лежат в глубине! – пояснил Эссиорх.
Меф лизнул палец и провел по стеклу. Его всегда привлекал этот звук. В нем была законченность. Мефу он напоминал «жизнь и смерть таракана», сыгранную на самой толстой гитарной струне.
– А чем так отвратителен Спуриус? Почему его ненавидят и свет, и мрак? Ну Лигул понятно – Спуриус для него конкурент…
Эссиорх подошел к чистому холсту и кистью провел по нему горизонтальную черту.
– Вот смотри. Смертные считают, что существуют два полюса: «есть Бог» и «нет Бога». На деле же полюсов три – «нет Бога», «есть Бог» и «все равно». Вот этот полюс «все равно» Лигул пока недооценивает. Спуриус же еще при жизни Кводнона делал ставку на тех, кто живет на полюсе «все равно». Он придумывает для них красивые теории, психологические системы и так далее. Он – некоронованный король тех, у кого эйдос окружен прослойкой жира. Герцог теплохладных, владыка равнодушных. Он сосет их как вампир, с каждым часом наливаясь их силой. Спуриусу уже даже не нужен дарх. Он и без дарха не слабее стражей. Именно оттуда, из серости, он собирается прыгнуть на трон Кводнона.
– А какая валькирия поручилась за него? – вспомнив, спросил Меф.
– Вообще впервые об этом слышу. Это или ложь Лигула, или страшная тайна всех валькирий. Но кто бы ни была эта несчастная – уверен, она сотни раз потом пожалела, – серьезно ответил Эссиорх.
Меф посмотрел на телефонную трубку.
– Странно, что Боватингмо кинулся жаловаться не Лигулу, а Прасковье! – сказал он.
– Прасковья слишком молода, чтобы понимать подковерную возню мрака, – загадочно улыбнувшись, сказал Эссиорх. – Боватингмо – приближенный Кводнона, а не Лигула. При Лигуле Боватингмо возвыситься не удалось, а стражи мрака тщеславны. Ты понимаешь, что это означает?
– Не особо.
– Как минимум то, что Боватингмо не союзник Лигула. Зато вполне может оказаться тайным союзником Спуриуса. Или, во всяком случае, одним из тех, кто делает на него ставку. Улавливаешь?
– Начинаю улавливать. Боватингмо нес этот пергамент Спуриусу, а мы его перехватили. Но зачем Боватингмо побежал к Прасковье?
– Видно, просчитал, что надо выслужиться перед Лигулом, чтобы тот не взъелся на него за измену. А к Прасковье помчался, чтобы Лигул пронюхал как можно позднее. Прасковья-то самонадеянна. Двойная игра.
– Вспомнил! – воскликнул Меф. – На запястье у парня, что набросил на меня удавку, я видел клеймо Spurius!
– В том-то и дело! Так что пергамент я у вас заберу и отнесу его Троилу. Мало ли, как что сложится, – сказал Эссиорх.

Глава 7
Продается троянский конь. Без пробега по рф

Надо целенаправленно и ежедневно делать то, чего боишься. Тогда дело, которого ты боишься, само себя испугается.
Книга Света

Выскочив от Эссиорха, Улита, наполненная гневом и тоской, неслась, не разбирая дороги. Пешеходы разлетались от нее как кегли, машины визжали тормозами и истерично гудели, когда она сквозь поток перебегала проспект. Улита ничего этого не видела. Лишь дарх жег ее, и нон-стопом звучали в ушах слова Эссиорха:
«Личная жизнь – это жизнь личности. А разве ты личность? Ты марионетка мрака!»
Внутри у ведьмы что-то лопалось, взрывалось, перекручивалось, разлеталось осколками. Улите чудилось, что в груди у нее бушует пожар, и она нетерпеливо ждала, пока пожар прогорит и оставит одно пепелище. В этом огне, она надеялась, сгинет и Эссиорх, и память о нем, и она сама, и весь мир, и ее ненависть, и… и… и… Тут все путалось, мешалось, и, проваливаясь в слепой гнев, ведьма теряла контроль над собой. Вокруг сталкивались машины, разлетались стекла, выли собаки, однако Улита этого даже не замечала.
Улита была девушкой сильных страстей. Когда страсти кипели, она переставала понимать что-либо. Нет, ведьма не таила обид месяцами, сверля пустоту немигающими гадючьими глазами. Не высиживала месть как яйцо василиска. Она бушевала сразу и вдруг, выплескивая наружу все, что накапливалось внутри.
Только через час Улита начала остывать. Теперь, когда пожар отбушевал, ей хотелось плакать. Вот только, чтобы плакать, рядом нужен кто-то, о кого можно вытереть нос. Кто-нибудь в меру сочувствующий и даже слегка вампирящий чужие беды.
Упомянутые сострадательные вампирчики собственной жизнью обычно не живут, однако охотно становятся зеркалами чужого существования. Такие подруги и приятели есть у многих. У многих, но не у Улиты, слишком стремительно перемещающейся в водах жизни для того, чтобы на ней могли удержаться рыбы-прилипалы.
«И почему у меня все не как у людей? Некому даже в жилетку порыдать!» – подумала ведьма с досадой.
Поймав на себе несколько скользяще-любопытствующих женских взглядов, Улита догадалась, что ей нужно привести себя в порядок. Для этого же, как минимум, ей необходимо зеркало и более-менее спокойное место.
Оглядевшись, Улита осознала, что она уже в центре и даже не особенно далеко от Дмитровки. Видно, даже в неосознанном состоянии ноги несли ее в привычном направлении. В нескольких метрах Улита обнаружила витрину бутика, в котором, помнится, даже как-то что-то покупала.
У входа в бутик сидели два манекена, одетые как секьюрити. Одному манекену скучающие продавщицы всунули в губы сигарету, другому подкрасили глаза. Хмыкнув, Улита прошла между манекенами и оказалась внутри. Зеркал ей не встретилось, и Улита решительно направилась к примерочной кабинке.
Кабинка была только одна, причем уже занятая. Возле занавески вертелся неизвестно откуда выскочивший мужчина и, потрясая платьем с блестками, скулил, чтобы ему уступили примерочную.
– На свадьбу опаздываю! У нас с невестой одна фигура! И нога тоже одна! Она мне даже туфли покупать доверяет! – заявлял он.
Из раздевалки на заботливого жениха ругались и даже пытались лягнуть через шторку.
Улита взбесилась.
– Эй вы, заботливый женишок! Идите погуляйте! Это женский магазин! – крикнула она, хватая его за плечо и резко разворачивая к себе.
Мужчина послушно позволил себя повернуть. Безо всякого гнева он смотрел на Улиту и нюхал большую садовую ромашку.
– Попрошу меня ни с кем не путать, пуся моя кареглазая! Я мужчина только в половом смысле и то вследствие глубочайшего природного недоразумения! – кокетливо поведал он.
– Привет, Хнык! Что ты здесь делаешь? – хмуро спросила Улита.
Она слишком хорошо знала слуг мрака, чтобы допустить, что суккуб притащился сюда просто так.
– Проверяю семнадцатый закон бытового вампиризма и убеждаюсь в его мудрости, – заявил Хнык.
– Какой еще семнадцатый закон?
– «Мужчина, который имел глупость потащиться в магазин вместе с женщиной, теряет столько же часов жизни, сколько женщина их приобретает». Вопрос: куда они подевались и кто их украл! – охотно оттарабанил суккуб.
Улита даже не попыталась улыбнуться.
– А теперь серьезно: что ты здесь забыл? – спросила она, взглядом отгоняя продавщицу.
Продавщица была молодая, в бежевой порхающей накидке, делавшей ее похожей на вежливую моль. Присутствие в бутике странной парочки уже начинало ее беспокоить.
– Исключительно из сочувствия! Разве ты меня не звала? – удивился Хнык, нежно дотрагиваясь до плеча Улиты нежной женской рукой. Мужскую, мафиозной волосатости руку он предусмотрительно прятал за спиной, чтобы не смущать клиентку.
– Я ТЕБЯ ЗВАЛА? – удивилась Улита.
– Ну да! Ты же хотела кому-то пожаловаться?.. Поплакаться в жилетку? Вот я жилетку и надел! – с гордостью сообщил Хнык.
Улита недоверчиво посмотрела. Да, так и есть. На суккубе обнаружилась красная, с перламутровыми пуговицами жилетка, точно созданная для рыданий. Из кармана жилетки предусмотрительно торчал угол носового платка. Улита рывком вытащила его. Платок оказался огромным, словно из исторического романа, где платками, как известно, связывали пленных и перебинтовывали раненых.
«Мысли подзеркаливает, гад!.. Убить, что ли? Ну да шут с ним! Почему бы и нет?» – пронеслось в голове у ведьмы, и, ухватив суккуба за карман, она потянула его в освободившуюся примерочную кабинку.
– О, я вижу: адреналинчик мы уже сбросили! Никто никого не убивает, все хотят разговаривать! – вполголоса пролепетал Хнык. Правая сторона его штопаного лица расплылась в сладчайшей улыбке. – Я всегда так делаю: когда на меня кто-то злится, довожу его до истерики, чтобы он хорошенько отбушевался, выдохся и стал как тряпочка. Многие после этого мягонькие становятся, как глина. Что из них хочешь, то и лепи!
Вежливая моль деликатно подлетела к ним, моргая кукольными глазами. Хнык, задернувший было шторку, высунулся и поманил ее.
– Нюня моя, умоляю! Возьмите вот это, поставьте вон туда! – распорядился суккуб, указующим перстом соединяя две точки пространства.
Продавщица недоуменно оглянулась, заблудилась взглядом в пестрой одежде и хотела снова повернуться, но в этот момент крайняя из вешалок опрокинулась, расплескивая попугайские краски. Мгновенно забыв о кабинке, вежливая моль метнулась поднимать платья. Наконец-то можно было делать что-то привычное, ясное. В душе у продавщицы воцарились покой и порядок.
Примерочная кабинка стонала и плакала. Шторка то надувалась, то парусом втягивалась внутрь. Внутри тропическим тайфуном бушевала Улита.
– Какие у меня перспективы? Меня никто не любит! Я не могу быть женой! Не могу быть матерью! – кричала она.
Суккуб заботливо пригорюнился, с сочувствием разглядывая полнокровную Улиту. Сопереживают суккубы всегда искренно. В этом корень их процветания. Правда, и плату за сочувствие они забирают всегда в полном объеме.
– Не страдай ты так, мамочка! Сколько еще времени впереди! Да ты колодец здоровья! Мечта одинокого вампира и старого холостяка, любящего домашнюю выпечку и грибочки в сметане, – сказал Хнык льстиво.
Улита раздраженно дернула ногой, ударилась коленом о перегородку и ойкнула.
– Ты когда-нибудь слышал, чтобы ведьмы становились матерями? Чтобы их любили долго и искренно? Самих по себе любили, без поганых чар? Пока я молодая ведьма, это ничего, терпимо. Но рано или поздно я стану старой ведьмой, и это все, финал! А как умирают ведьмы, я знаю, видела! Они вгрызаются зубами в подушку, надеясь хоть так удержать на земле лишнюю минуту!
Хнык не стал спорить. Факты есть факты. Лучше не опровергать то, что известно даже идиоту.
– Я даже не Тартара боюсь! Я боюсь долгого, одинокого и злобного увядания. А оно меня ждет. Я знала толпы ведьм, и все так кончили. Отрываются на шабаше, а у самих в глазах ужас, – сказала Улита.
Хнык пустил из левого глаза слезу. Затем одумался и слезу осушил.
– Тебе ли страдать, нюня моя! Ну ведьма и ведьма. Тартар и Тартар. Расслабься и живи как живется! Ну бросил тебя светлый, другого найди. Чего сопли на кулак мотать?
– Не хочу никого другого. Надоело! Всю жизнь я только и делала, что прилепляла любовь к плоти. Поначалу любовь не хотела прилипать, а потом прилипла как колбаса к сковороде. Теперь без вони не отдерешь. Да и сама любовь сморщилась. Все, нет ее! И меня нет! – тускло сказала Улита и внезапно без размаха, но с чудовищной силой ударила кулаком в зеркало.
Суккуб со знанием дела повис у нее на шее и запричитал. Кабинка затряслась. Это рыдала Улита. Примерно через четверть часа занавеска отдернулась и из кабинки вихляющей походкой вышел Хнык. Он пережрал эмоций, и его круглые глазки вращались в орбитах как кукольные пуговицы. Суккубы обладают даром выпивать чужие горести, питаясь человеческими бедами, как стервятники падалью. Человек, изливший им свою душу, испытывает нечто сродни временному облегчению. Ему кажется, что он понят, а скорби его разделены. Вот только разделить скорби или с аппетитом сожрать их, промокнув губы салфеточкой – это, как известно, не одно и то же.
За Хныком шла Улита. Глаза у нее были красные, зато прическа уже в полном порядке. Хнык, помимо прочего, был еще и неплохим парикмахером.
– Ну что я тебе скажу, зюзя моя! Объективно, конечно, дура ты. А субъективно – он. Ты к нему всем сердцем, а он в тебя высморкался и ножки о тебя вытер! У-у-у! Я б ему такого не спустило! – бабьим голосом рассуждал Хнык, похлопывая Улиту по горячему плечу.
Улита не стала акцентироваться на этом «не спустило». Она знала, что, увлекаясь, суккубы порой говорят о себе в среднем роде. Вместо этого ведьма подозрительно посмотрела на Хныка, который выглядел слишком уж довольным, и внезапно пожалела, что поддалась слабости.
– Ты мне кое-что обещала, нюня моя. Не забыла? – внезапно спросил Хнык.
Еще недавно подобострастный, теперь он вел себя расхлябанно и даже покровительственно. Точно внутри безвольно-мягкой подушки, которую все привыкли пинать ногами, внезапно оказалась стальная гирька. Эх, не так просты суккубы! Не такие уж они безвольные мямлики!
– Что я обещала? – рассеянно спросила Улита.
В горячке она могла, конечно, ляпнуть все, что угодно.
Хнык осклабился:
– Ну как же? А обещание отдать мне то первое, что я попрошу, без всяких отговорок?
Улита расхохоталась.
– Тебе придется подвинуться. У меня нет эйдоса. А если и есть, он ко мне не вернется. Я ведьма, – заявила она.
Хнык не смутился.
– Ну мало ли! Вдруг я не эйдос попрошу? А, может, хи-хи, и эйдос! Кто знает, когда какое чудо произойдет? Всегда полезно наперед подстраховаться. Я, Хныкус Визглярий Истерикус Третий, всегда так делаю.
Хнык дрыгнул ножкой и, оглядываясь, затопал к выходу. По дороге он высунул язык и на глазах у продавщицы пакостно облизал себе не только нос, но и брови, что было совсем уже невероятно. Продавщица позеленела и брезгливо отвернулась. Воспользовавшись этим, суккуб ловко сунул себе под жилетку шелковый топик с ближайшей вешалки и прошмыгнул сквозь ябедливо пискнувший турникет.
Улита вышла следом. Оказалось, Хнык не ушел и ждет ее. Он подскочил к ней бочком и странным свистящим шепотом выплюнул:
– «Чем важнее человек для Него, тем больше его крутит. Тем больше темных духов вьется вокруг него, мелких, противных, гаденьких. Но не страшись: каково бы ни было направление жизни в прошедшем, дела в настоящем могут изменить ее!»
Ближе к концу последней фразы голос суккуба стал совсем глумливым.
Улита вздрогнула.
– Откуда это?
– «Книга Света», родная моя. Знать надо аргументы врага! Я вот читало! Умное стало, жуть! Ну до встречи, нюнечка! Я побежало! – пояснил суккуб, брезгливо сплевывая.
Суккуб вильнул увесистым тазом, хихикнул и исчез. Улита задумчиво смотрела ему вслед.
– Выходит, шанс у меня все же был, иначе бы он так не суетился! – задумчиво сказала Улита.
Обычно самую сильную боль доставляет ничтожное. В этом величайшая ирония мрака, особое молодечество. Получить все, не заплатив ничего. Испугать не ударом даже, а замахом. Мучительным ожиданием. Страхи – это все, что есть у мрака, потому что глобально он бессилен.

* * *

Выплакавшись в жилетку корыстному жалельщику Хныку, Улита испытала лишь кратковременное облечение. Душевные раны, которые Улита растравила по собственной глупости, заныли еще сильнее. Чтобы замазать их, теперь требовались мировые запасы зеленки.
Улита никак не могла выбросить из головы Эссиорха.
– А как он на меня смотрел! Будто я в мусоре валяюсь и из мусора к нему ручки тяну! Чем так смотреть – лучше б сразу убил! – кипела она, широко шагая против людского потока.
«Я б ему такого не спустило!» – внезапно вспомнила Улита слова Хныка.
– Жалкий суккуб, и тот бы не спустил, а я что? Вот так вот возьму и прощу? – спросила она у себя и тотчас ответила: – Нет, ни за что!
Маленькая и пока совсем не победоносная внутренняя война была объявлена. Решив, что Эссиорху она не простит и все у нее с ним кончено, Улита сразу успокоилась и, ощутив голод, свернула в первый же подвальчик.
Спустившись по длинной лестнице, ведьма села за столик и стала искать глазами официанта. Не найдя, решительно постучала по столу цилиндриком с зубочистками. Через некоторое время откуда-то вынырнул молодой мужчина «в самом расцвете сил».
– А где меню? – строго спросила у него Улита.
– В меню можно не смотреть, – было сообщено ей.
– Почему?
– Вам правду или как?
– Начните с правды. Если будет «или как», я сразу почувствую! – заверила его ведьма.
– От повара ушла девушка и увела с собой его собаку. Повар страдает без собаки и пришел на работу пьяный. Так что, будете искать другое заведение или предпочитаете и дальше ломать зубочистки? – Официант с неподдельным интересом наблюдал за руками Улиты.
Улита хотела возмутиться и покачать моральным насосом права потребителя, но обнаружила, что действительно разломала с десяток зубочисток и сложила их горкой.
– Тьфу! Я и не знала! – сказала она.
– Бывает. Лучше зубочистки, чем мебель… – великодушно сказал официант, пристальнейшим образом разглядывая Улиту.
– Чего вы на меня уставились, как профессиональный ныряльщик на детскую ванночку? – буркнула ведьма.
На круглой как блин физиономии официанта прорезалась улыбка.
– Вы меня не помните? Мы же встречались! – воскликнул он.
– Я многих не помню. По статистике, москвич, проехав в метро на работу и обратно, видит где-то сорок тысяч человек. Неудивительно, что к концу дня они малость путаются в памяти, – отбрила его Улита.
Она почему-то решила, что официант к ней клеится, и решила поставить его на место.
– Я Эдя Хаврон, дядя Мефодия, – немного обиженно сказал мужчина.
Улита присмотрелась и, узнав, обрадовалась. Сам собой подскочивший стул толкнул Эдю сзади под колени.
– О, привет! Посиди со мной! А как Зозо? – спросила Улита, прежде часто слышавшая от Мефа о его матери.
Эдя на миг задумался. Сообщать чужому человеку о бесконечных проблемах сестры не хотелось. Посторонним людям нужны не столько события, сколько краткий и емкий ответ.
– Нормально. Зоя уникальная женщина! Умеет создавать праздник из ничего. Ботинки себе какие-нибудь купит или закат красивый увидит – и уже праздник, даже если остальное все погано. С ней рядом радостно. Она не какая-нибудь хмыриха, которой весь мир обязан, потому что у нее сумочку в трамвае порезали, – сказал Хаврон.
Проболтав с Улитой минут десять, Эдя проникся к ней внеслужебной симпатией. Вспомнив, что ее до сих пор не накормили, он резво вспорхнул и умчался. Слышно было, как он на кого-то орет в кухне, а кто-то орет на него. Орали, впрочем, на показуху, явно получая от этого обоюдное удовольствие. Улита сама была специалистка по крику и умела улавливать нюансы.
Вскоре, когда стараниями Эди Улита уже пила горячий шоколад, в бывшее бомбоубежище просунулась голова очередного посетителя. На минуту новоприбывший сусликом замер у порога, кого-то высматривая, а затем решительно направился к Эде и Улите. Он еще только начинал петлять между кучно расставленными столиками, а Улита уже опытным глазом просекла все его достоинства и недостатки.
– Кто этот античный бог с головой пастушка, которого пнула лошадь? – спросила она. Кажется, он тебя знает!
Эдя поднял голову.
– О! Это Грошиков! Бывший мойщик посуды, дамский угодник, гений впаривания отверток с фонариками, а теперь и скромный рокфеллер туманных занятий. Ну и отчасти мой хороший приятель.
– Почему отчасти? – быстро уточнила Улита.
– Потому что в последний раз он меня сильно грузанул, – сказал Хаврон, вспоминая о трех каплях крови и загадочном гуру.
Больше он ничего добавить не успел. Подбежавший Грошиков с преувеличенным радушием принялся мять ему ладонь. Проделывалось это тем чрезмерно бравурным движением, которым женатый мужчина, впервые в жизни поехавший в командировку, полощет в раковине гостиницы свои носки.
– Вот ты, оказывается, где! И девушки какие красивые тут работают! – вскрикнул Грошиков, косясь на Улиту с лихостью разбитого радикулитом гусара.
Ведьма с интересом подняла брови. Она любила, когда ее замечают.
– Они здесь пока не работают, – поправил Хаврон.
– Да? А как их хотя бы зовут? – спросил Грошиков, продолжая придерживаться множественного числа.
– У вас что, в глазах двоится, молодой человек? Их зовут Улитами! И правую, и левую! – не выдержала ведьма.
Проглотив моральную оплеуху, как тюлень рыбку, Грошиков кинулся целовать ей руку. Ведьма задумчиво разглядывала его, и лишь когда пальцам стало совсем влажно, выдернула ладонь.
– А ты, однако, дружбан, времени даром не теряешь! А что думает метрдотель? – заявил Грошиков, задиристо обращаясь к Эде.
– По поводу чего?
– Официанты нагло подсаживаются к девушкам!
– Эй, брюнетик! – крикнул Хаврон, не поворачивая головы.
Улиту оглушило.
– Чего ты орешь, как потерпевший? – недовольно спросила она.
Из подсобки высунулся длиннолицый парень с плоскогубцами. Причина, по которой Эдя называл парня брюнетиком, была туманна, поскольку парень сбрил себе не только все волосы, но даже и брови.
– Ну чего тебе?
– Брюнетик, что ты думаешь по поводу того, что я нагло подсаживаюсь к девушкам?
– Отвали! – сказал парень и скрылся.
– Метрдотель не думает ничего! – резюмировал Эдя.
Грошиков отважно придвинулся к Улите и, встречая с ее стороны лишь поощрение, принялся клеиться. Подобно всем людям, когда-либо занимавшимся агентской торговлей, Грошиков говорил быстро, убедительно и с чудовищной скоростью.
Всякий слабовольный человек к концу второй минуты такого напора говорил «да, да, да» и покупал что угодно, только чтобы от него отстали.
Хаврон, предпочитавший говорить медленно и лениво, как сытый кот, оказался в тени. Хотя он и не претендовал на особое внимание Улиты. Ему то и дело приходилось вставать и подходить то к одному, то к другому посетителю.
Улита, которой хотелось сквитаться с Эссиорхом, забавы ради поощряла старания Грошикова всеми доступными опытной ведьме средствами. Она то улыбалась, то едва заметно придвигалась к нему, то быстро и кокетливо касалась его руки и даже чуть царапала ее ногтем.
Грошиков, наивно не ведавший, что такое контактная магия, пускал счастливые слюни в горячий шоколад. Бедняга еще не знал, что с одним из арендателей – мормонским миссионером – случился удар, когда у него на глазах ведьма наклонилась, чтобы поднять с пола упавшую печать мрака. Грошиков, однако, удара избежал, хотя Улита при нем тоже поднимала упавшую вилку. Воспользовавшись тем, что на секунду она пропала из поля зрения, Грошиков шепнул Эде:
– Ну ты даешь, чувак! Ты не возражаешь, если я… Я тебе не перебегу дорогу?
– Я не автобус. Перебегай! – великодушно разрешил Эдя. – А как же «Издали посмотришь – слюнки текут. Близко посмотришь – в обморок грохнешься»?
Ответа Хаврон не получил. Грошиков неопределенно закряхтел и зашевелил пальцами. Эдя догадался, что новые джипы если и творят чудеса, то только до определенной степени.
– Все ясно. Обморока не состоялось, – расшифровал мудрый Эдя.
Грошиков честолюбиво позеленел. Улита выбралась из-под стола с утраченной вилкой.
– Вы в курсе, что половая тряпка была изобретена полторы тысячи лет назад? – с укором спросила она.
Эдя был в курсе.
– Предлагаю открыть музей половых тряпок, пылесосов и выбивалок для ковров. Будь я американец, немедленно кинулся бы патентовать идею! – сказал он.
Кто-то из клиентов потребовал счет, и Хаврону пришлось отлучиться. Грошиков, неспособный держать что-либо в тайне, с восторгом рассказал Улите о своем гуру. Он для того и приехал сюда, чтобы затащить Эдю к своему учителю, однако увидел Улиту и обо всем забыл. Улита выслушала откровения Грошикова без интереса и лишь один раз приподняла брови, когда «пастушок» заявил, что его гуру может предсказать смерть.
Грошиков заметил ее удивление и ринулся объяснять.
– Возьмем тупой пример: человек боится садиться за руль. Мерещится ему, что вот он выскакивает на встречную – и пунц!!! – готовый труп.
– Действительно. Тупой пример, – согласилась Улита.
– Вот. Боится он машин, а на самом деле ему на роду написан, скажем, инфаркт в семьдесят лет… Выходит, страх-то был пустой, напрасный! Значит, водить машину он мог хоть с закрытыми глазами. Только по встречке и ездить. И с парашютом мог прыгать, и на медведя с зубочисткой ходить, и водку ведрами пить. Остальные-то смерти не его.
– И что твой гуру? Предсказывает, значит?
– Повествует каждому о его смерти. Это тяжело, не спорю, зато ничего лишнего потом уже не боишься.
– Ясно, – кивнула Улита. – Логика есть. И что же он тебе предсказал, если не секрет?
По лицу Грошикова пробежала суеверная тень.
– Неважно.
– Ну все-таки… – Улита поощрительно коснулась его руки.
«Пастушок» хихикнул, но хихикнул неуверенно.
– Он говорит, что я умру от нитки. Ну не смешно ли? Как можно умереть от нитки?
Улита не посчитала это смешным. Глаза ее будто ненароком скользнули по высокому, хотя и покатому лбу Грошикова. Судьба до конца не считывалась, но действительно, в тонких, едва заметных морщинках было что-то тревожно-неприятное и опасное.
Улита опустила глаза. Докапываться до истины ей не хотелось. Работа у Арея научила ее, что откопанная правда пахнет в большинстве случаев плохо. Надо семь раз подумать и только один раз браться за лопату.
Вернулся Эдя с тремя маленькими пузатыми стаканчиками текилы. Грошиков слизнул с руки соль, выпил текилу, проглотил кружок лимона и пришел в хорошее настроение.
– Ты где-нибудь работаешь? – покровительственно спросил он у Улиты.
– Фирма «Рай-Альтернатива», – не моргнув глазом, сказала Улита. Так порой называл их организацию Арей, когда у него случалось настроение поюродствовать.
– А-а… – протянул Грошиков, явно пропуская мимо ушей первое слово и акцентируясь на втором. – И чем занимается ваша «Альтернатива»?
– Оптовой торговлей бельевыми прищепками.
– О-о! Это разве выгодно? – удивился Грошиков.
У него и раньше было неважно с чувством юмора. За исключением тех случаев, когда шутил он сам.
– Ну уж не знаю. Это начальству решать, – равнодушно сказала Улита. – У меня работа простая. По телефону ответил, печать шлепнул и гуляй себе.
– Это правильная позиция, – одобрил Грошиков. – Рабочие проблемы не стоит спускать на эмоциональный уровень. С эмоционального уровня нерешенные проблемы проваливаются сразу на телесный уровень и вызывают болезнь. Их надо отзеркаливать на уровне мозговой абстракции.
– Этому тоже в вашей секте учат? – поинтересовался Хаврон.
Грошиков навалился на столик.
– Я тебе уже говорил! У нас не секта! – вспылил он.
– А три капли крови зачем?
На измятом жизнью лице Грошикова нарисовалось сильное желание распрощаться с Хавроном как с человеком конченым и бесполезным.
– Говорят, на «Маяковке» открылся новый итальянский ресторанчик. Там отлично готовят спагетти. Кто со мной? – спросил он, интонационно демонстрируя, что Хаврон в понятие «кто» не входит.
Эдя был не дурак и намек понял.
– Не люблю спагетти! Это же лапша, только с претензиями, – отказался он.
– А я вот с удовольствием! – томно промурлыкала Улита, вставая.
Грошиков, пыхтя как паровоз, заспешил за ней. У дверей он вспомнил об Эде и вернулся, чтобы в очередной раз сунуть ему свою переднюю конечность. Правда, на этот раз передняя конечность «пастушка» была вялой.
– Она просто ангелочек! – сказал он, целуя себе пальцы.
– Что, прямо-таки с уменьшительным суффиксом? – усомнился Эдя.
– Ну и что! Зато настоящая женщина! – заявил Грошиков.
– Ага. И крови явно больше, чем три капли. Твоему гуру понравится… – не удержался Эдя.
Грошиков позеленел, неожиданно злобно посмотрел на Хаврона и вслед за Улитой выскользнул из бывшего бомбоубежища.

Глава 8
Vera rerum vocabula

Это одна из добрых сторон живописи: она сохраняет вам молодость. Тициан жил до девяноста девяти лет, и понадобилась чума, чтобы свести его в могилу.
Джон Голсуорси. Сага о Форсайтах

На другой день рано утром Ирка открыла глаза и сразу увидела свое копье. Оно стояло в углу вагончика – там же, где с вечера оставил его Антигон. Выглядело копье очень буднично и казалось не опаснее швабры. Ирка подошла и осторожно протянула руку. Просто протянула, не пытаясь насильно поймать древко.
Копье отстранилось как обиженный ребенок.
– Прости меня! – тихо сказала Ирка. – Я виновата. Я не горячая, а лишь чуть теплая. И свету служу лениво, вяло, точно делаю одолжение. Нет ничего хуже поверхностного добра. Оно как травка, посаженная поверх снаряженной мины. Кто-то прыгает через пропасть, надеясь ухватиться за протянутую руку друга, а другу в этот момент приходит на ум поковырять в носу или вытянуть из попы «заевшиеся» штанишки.
Ирка говорила, а копье отодвигалось от нее вдоль стены, как от чужой. Отчаяние захлестнуло валькирию. Она ощущала себя человеком, который по злой неосторожности упал в открытом море с корабля и, вынырнув, видит, как залитый светом корабль медленно удаляется от него. Пытается догнать – не может. Старается докричаться – не слышат. Раньше человек не ценил корабль, на котором плыл. Он казался ему тесным, медлительным, мешала качка. И лишь теперь стало ясно, что корабль был для него всем.
– Я знаю, я полна сомнений, я редко тебя вызываю, я слабая, но прости меня! Дай мне шанс! Пожалуйста! – крикнула Ирка всем сердцем, уже зная, что это бесполезно. Что она не заслужила того огня, который все время давал ей силы.
Слеза быстро скатилась по щеке, не оставив следа. Ирка торопливо сморгнула ее, ощутив, как нечто соленое коснулось ее языка.
Внезапно копье остановилось. Перестало отодвигаться. Ирка осторожно сделала к нему шаг. Копье ждало. Ирка недоверчиво протянула руку. Копье не отстранилось, и она взяла его. Копье лежало в ладони доверчиво и послушно, как детская рука. Ирка поняла, что ей дали еще один шанс. Шанс незаслуженный, невыстраданный, опасный тем, что, быстро получив желаемое, Ирка могла обо всем забыть. Но все же с корабля ей сбросили веревку.
У Ирки накопилось много вопросов, чудовищно важных и не терпящих отлагательства. Валькирий, к которым она могла обратиться, было три – Бэтла, Фулона и Гелата. Фулоны Ирка немного побаивалась. Бэтла была известная болтушка. В результате Ирка выбрала Гелату.
Тратить время на дорогу Ирка с Антигоном не стали и телепортировали сразу в квартиру. Дом Гелаты в подмосковном Королеве Ирка запомнила с прошлого раза.
Оруженосец Гелаты сидел за столом на кухне. Появление Ирки и Антигона ничуть его не удивило.
– О, привет! Сразу предупреждаю: на подоконник не садиться! Он оторван. Вчера на него уже уселась одна такая, – словоохотливо сообщил он.
Почти сразу путем расспросов выяснилось, что «одна такая» – это Таамаг.
В тесной кухне оруженосец был не один. Под отрывным календарем на стульчике паиньками жались два пленных комиссионера – тощенькие, большеухие, с умными, часто моргающими глазками. Насколько можно было судить по выдвинутому козырю и прикрывавшей его колоде, оруженосец собирался резаться с ними в подкидного дурака.
– А где Гелата? – спросила Ирка.
– Ее нет, но вот-вот будет, – заявил оруженосец, лихо щелкая по носу ближайшего комиссионера.
Тот укоризненно замигал.
– Га! Видала этих? Десять раз подряд продули! Сейчас одиннадцатый сыграем – и одиннадцатый продуют. Все носы им колодой отбил! Ничего в картах не соображают! – похвастался оруженосец.
– А ты поставь свой эйдос на кон, авось сообразят! – ехидно посоветовал Антигон.
– Эйдос?! Да не, брехня! Что они там могут сообразить? – со странной задумчивостью протянул оруженосец и, привстав, подозрительно уставился на комиссионеров. Те замахали руками и разом залопотали, некстати пытаясь поклясться мамой.
– А ведь предлагали, собаки такие, на эйдос сыграть! Сами же и раздали! А ну в глаза смотреть, жуки навозные! В глаза, я сказал! – внезапно что-то вспомнив, прорычал оруженосец.
Комиссионеры задрожали и стали клясться мамой вчетверо энергичнее.
Антигон молча перевернул их карты. У комиссионеров оказались сплошь козыри, а у оруженосца Гелаты один мусор.
Разоблаченные комиссионеры затряслись, ткнули друг в друга пальцами, пытаясь перевести стрелки, и, поняв, что выдали сами себя, нырнули под стол. Разгневанный оруженосец, пылая праведным гневом, полез за ними. Со стола, покрывая поле боя, снежными хлопьями посыпались карты.
В коридоре щелкнул язычок замка. Ирка и Антигон вышли встретить Гелату. Валькирия воскрешающего копья стояла у дверей. В правой руке у нее была сумка с продуктами. На левой от запястья до локтя надето штук семь или восемь собачьих ошейников.
– А зачем ошейники? – спросила Ирка, от удивления забывая поздороваться.
Ошейники были совсем новыми. На некоторых еще болтались ценники.
– Бездомные собаки! – коротко ответила Гелата.
– Что бездомные собаки?
– Разве непонятно? Если надеть ошейник на бездомную собаку, ее бьют чуть меньше и относятся к ней чуть лучше, – назидательно произнесла валькирия воскрешающего копья.
– Почему?
– Проверено опытом. Считают, что она потерявшаяся… Опять же у собаки с ошейником больше шансов завести новую семью. Оставят вначале временно, якобы пока хозяин не найдется, а потом привыкнут и могут оставить насовсем, – пояснила Гелата, выверенным движением забрасывая ошейники на вешалку.
– Может, мне тоже взять бездомную собаку? – ощущая укол совести, спросила Ирка.
Антигон гневно запыхтел. Он примерно догадывался, кому придется ухаживать за собакой, если она появится.
– Дело твое. К сожалению, лично я собаку взять не могу. У меня уже есть домашнее животное. – Гелата уставилась на дверь кухни, где жеребцом ржал ее оруженосец.
– Где мои тапки, рыжее чудовище? – крикнула она.
– Понятия не имею! Сама ищи! – отвечал оруженосец.
Гелата покраснела.
– Ты с кем разговариваешь? – вспылила она.
– Че сразу орать-то? Не брал я твои тапки! Спроси у комиссионеров! – снижая обороты, примирительно посоветовали с кухни. – Если они ответят. Гы!
– Есть теперь на кого валить! Нормальные люди собак и детей заводят, а я комиссионеров и дурака этого! – проворчала Гелата, не глядя на Ирку.
Недовольство, как определила Ирка, было ситуативное, плавно переходящее в горделивое чувство собственности. Хоть и рыжий, и хамит, и мама в детстве шампусиков с дезодорантами не покупала, но зато мой собственный!
– Ах да! Вчера вечером тебе плохо не было? – вдруг вспомнив о чем-то, озабоченно спросила Гелата. – Ничего особенного не почувствовала? Где-то часа в четыре или около того?
– Нет, – машинально ответила Ирка, забыв, что именно в это время у нее болел позвоночник.
– Ну и хорошо, что нет… – обрадовалась Гелата. – А у меня вот кровь носом шла. Бэтла себе утюг на ногу уронила. У Таамаг желудок разболелся. Скрючило ее – ко мне за помощью прибежала. Если что не в порядке – ты обращайся. Крупного ничего не могу, а по мелочам кое-что умею.
Ирка пообещала.
– А отчего так? В одно время и у всех? Атака мрака? – спросила она.
– Странная атака, хотя мрак, конечно, любит вредить по мелочам. Фулона убеждена: все из-за копья Филомены. Вчера в четыре кто-то его уничтожил, и по нам по всем это шарахнуло. Это только кажется, что копья никак не связаны между собой. На самом деле связаны. Все они – части единого целого. А раз так, то невозможно ударить по части, не ударив по целому! – сказала Гелата.
– Все, как в пророчестве моего морока! – сказала Ирка.
– Что? – недоумевающее переспросила Гелата.
Ирка рассказала. Оказалось, Гелата слышала это пророчество и раньше, вот только история с заговорившим мороком сильно ее заинтересовала, и она стала выпытывать ее во всех подробностях.
– Ясно! – перебивала она Ирку через каждые три слова. – А как ты… Хотя и это ясно! А как часто ты вообще… Стоп! Можешь не отвечать, я поняла!..
Ирка, поначалу пытавшаяся что-то говорить, в конце концов ограничилась тем, что, отвечая на вопрос, подавала один-два невнятных звука, после которых Гелате все становилось ясно.
Ирка попыталась представить, как эта торопыга читает книги. Должно быть, открывает на первой странице, чтобы примерно понять, как зовут героев, и сразу решительно распахивает книгу в самом конце.
– А, ну да… Так я и думала! Эти двое поженились, клад нашли, а лишнего ухлопали! Ясно! Что у нас там дальше по плану? – говорит Гелата и вскакивает на стол, чтобы зашпаклевать трещину на потолке, или изгоняет из ванной застрявшего там рыжего амбала, обнаружившего припрятанную от него «пшикалку».
Неожиданно перестав задавать вопросы, Гелата сорвалась с места.
– Значит, так… – сказала она решительно. – Фулона, конечно, против, чтобы тебе рассказывать, и я даже поклялась ей этого не делать, но…
– Ты собираешься нарушить клятву? – удивленно воскликнула Ирка.
Гелата укоризненно пошевелила губами, как человек, которого пытаются поймать с поличным. Причем пытается поймать тот, в чьих интересах все и совершается.
– Ну это не столько клятва, сколько обещание! Опять же мы можем поступить как маги! У этих хитрованов есть чему поучиться, – заявила Гелата.
Прежде чем Ирка выяснила, как поступают маги, валькирия воскрешающего копья вспорхнула на стул. Мелькнула крепкая, крайне решительная нога с красной пяткой. Встав на цыпочки, Гелата сняла со шкафа нечто, и на столе воцарилась жуткообразная багровая зверушка, покрытая крупными черными пятнами. Кроме пятен у нее были два усика, добрые глазки-пуговички и подозрительно зубастый рот. Ногами чудовищу служили темные веревочки, в большом количестве болтавшиеся по краям.
– Не правда ли, она у меня милашка? – нежно промурлыкала Гелата и, выбив о колено пыль, поцеловала зверушку прямо в пятна.
– Кто это?
– Ни за что не угадаешь! Так китайцы представляют себе божьих коровок! – объяснила Гелата.
– Где ты ее взяла?
– Единственный подарок моего качка! Надеюсь, он хотя бы купил ее, а не выжулил у какого-нибудь ребенка, которому кажется, что пять копеек больше, чем сто рублей, потому что они железненькие.
– Он и на такое способен? – ужаснулась Ирка.
– Ха, ха и еще раз ха! Знай, дитя мое: мужчины хитры и коварны! – произнесла Гелата с таким пафосом, точно открывала Ирке величайшую истину.
Словно пронюхав, что речь идет о нем, в комнату ввалился ее амбал. Ирке стало понятно, почему несколько минут назад он довольно ржал. Ногой оруженосец толкал пластилиновый ком, удрученно мигавший четырьмя глазами. Ирка даже пожалела комиссионеров, с которыми поступили так круто.
– Че вы от меня закрылись, а?.. Все секреты? Слышь, Гелат, а пожрать ты че-нибудь купила? – поинтересовался оруженосец.
Валькирия воскрешающего копья поискала, чем в него кинуть, но не нашла ничего, кроме божьей коровки, которая нужна была ей совсем для другой цели.
– Макс, опять забылся? Выйди, а потом зайди и спроси то же самое еще раз, но уже нормально! – произнесла валькирия ледяным голосом директора хладокомбината.
Оруженосец удивленно посмотрел на Гелату, почесал пузо, неторопливо нашел программу телевидения и вышел, пиная перед собой ойкающий пластилиновый мяч.
– Он у меня гордый! Раньше чем через пятнадцать минут точно не простит! – шепнула Гелата Ирке. – А пятнадцати минут нам вполне хватит, чтобы…
– Ясно! Так давай скорее! – поторопила ее Ирка.
Валькирия воскрешающего копья покосилась на нее с неудовольствием. Как все люди, которые сами обожают перебивать собеседника, Гелата терпеть не могла, когда перебивают ее саму.
Еще раз убедившись, что дверь закрыта, Гелата нежно клюнула губами игрушку, повернулась к Ирке спиной и, обращаясь к божьей коровке, произнесла:
– Корова, тебе никогда не приходило в голову, почему другие валькирии не любят валькирию-одиночку? Разве это не жестоко? Не несправедливо?
– И правда, несправедливо. Я об этом уже думала, – неосторожно согласилась Ирка.
У Гелаты сердито дернулась щека.
– Помолчи, животное! Не так громко! Помни: нас никто не слышит! Все остальные читают! Читают, я сказала! – прошипела она божьей коровке.
Ирка поспешно схватила со стола журнал, оказавшийся журналом мод. Как ни странно, выкройки не были для нее таким уж темным лесом. В конце концов она была внучкой Бабани, которая даже характер людей выражала через одежду: «Ну что тебе о ней сказать? Глупа, как платье невесты!» или «Нелеп, как полосатые подтяжки с золотыми часами!»
– Так вот, корова! – продолжала Гелата, завязывая ей узлом усики. – Когда-то давно, настолько давно, что мое копье с тех пор поменяло не меньше пяти владелиц, между одиночкой и остальными валькириями не существовало пропасти. Мельдику, тогдашнюю валькирию-одиночку, все любили. Открытая душа, щедрая, всегда веселая. Она дружила с людьми, с валькириями, с пажами. Но потом произошло то, чего никто из нас не смог предугадать. Мельдика нарушила закон. Она полюбила.
– Разве это так ужасно? – спросила Ирка, не забыв обратиться к журналу.
Гелата вздохнула.
– «Валькирия должна любить всех одинаково, никого не выделяя, и не может быть счастлива в любви», – процитировала она. – Мельдика грубо нарушила этот закон. Она полюбила стража мрака, хитрого и мерзкого лицемера и, чтобы спасти его от проклятия, приняла это проклятие на свое копье! Представляешь?
По ускользающему лицу Ирки Гелата поняла, что та не видит в случившемся трагедии. То есть плохо, конечно, но не так чтобы очень.
– Ну вот и ты такая же, как она! Проклятие – это не просто случайно соскочившее с языка слово. Ну соскочило и соскочило… Это нечто вполне материальное, реально существующее. Чтобы освободить кого-то от проклятия, ты должен забрать его себе. Только так и никак иначе. Поначалу Мельдика приняла проклятие на свое копье, а вместе с ним невольно и на копья остальных валькирий. Все наши копья связаны. Они части единого дерева, которое росло некогда в Эдеме. Ты не знала этого, коровка?
Искоса взглянув на Ирку, Гелата убедилась, что коровка этого не знала.
– Из-за Мельдики на всех наших копьях оказалось добровольно принятое проклятие.  Даже свет не мог помочь нам, главным образом из-за этой добровольности. Копья подводили нас в бою. В битвах с мраком мы терпели одно поражение за другим. Погибли валькирии каменного копья, медного, сонного… Не надо глупых вопросов, коровка! По счастью, они оставили преемниц. Мельдика сражалась в первых рядах. Казалось, она нарочно ищет смерти, но вместо нее гибли другие, – жестко сказала Гелата.
Ирка попыталась представить, что испытывала ее предшественница, но ощутила лишь ее бесконечную боль и отчаяние.
– Не буду скрывать: многие валькирии осудили поступок Мельдики и возненавидели ее, особенно когда погибли те трое. Они хотели предать ее Суду Двенадцати, но не позволила Фулона. Да и судить было уже некого. Мельдика все-таки нашла выход. Однажды утром она встала, пошла в лес и перевела то злосчастное проклятие мрака на себя, полностью очистив от него наши копья. Потом передала свои копье и шлем преемнице и исчезла. Вот и все. После нее остался лишь листок с пророчеством, которое, как ты видишь, начинает сбываться. С тех пор все валькирии не очень-то доверяют одиночкам… Смутно считается, что все они из одного теста…
Гелата хотела добавить еще что-то, но послышался негромкий треск материи. Толстые нитки на спине божьей коровки лопнули, а вата вдавилась, точно невидимый кинжал нанес мгновенный удар из пустоты. Коровка вылетела у Гелаты из рук, ударилась о потолок и вновь упала на выкройки.
Ирка вскрикнула. Гелата выждала пару секунд, после чего преспокойно подобрала коровку.
– Ага, вот и нарушенная клятва! – сказала Гелата, задумчиво разглядывая спину игрушки. – А, ерунда! Прямо по шву! Интересно, у меня есть черные капроновые нитки сорокового номера? Хотя нет, вру, капрон идет где-то с двадцатки.
Ирка не видела лица Гелаты, лишь ухо ее и шею. В сильной шее было что-то своеобычно-смешанное – деревня в ней сталкивалась с городом и забивала его одной левой, как тракторист очкарика. Ухо же было неожиданно маленьким. Его мочка пульсировала синими слабыми жилками. Чем-то эти жилки напоминали не пробившийся еще из-под рыхлой, сахарной наледи подснежник. Здесь же болталась маленькая, косо висевшая сережка, похожая на ягоду рябины. Не верилось, что у суровой валькирии – грозы мрака – может быть такое девичье, беспомощное ухо.
– А что стало с тем стражем мрака, которого она полюбила? – спросила Ирка.
Гелата дернула плечом.
– Конфетный красавчик бросил ее тотчас, едва она приняла его проклятие на свое копье. А она еще называла его «необыкновенным», «несчастным» и так далее. Даже когда внутри у нее плавилось раскаленное стекло и она не могла ни встать, ни улыбнуться, она считала его таким.
– А валькирии искали этого типа? Ну потом? – быстро спросила Ирка.
– Разумеется. Хотелось сказать товарищу спасибо от всего сердца! Особенно упорно добирались до него Хаара, Филомена, Таамаг и те, кто владел их копьями до них…
– Странно, что именно они, – сказала Ирка задумчиво.
– Как раз ничего странного. Многие черты характера у нас, как видишь, передаются. Копье и шлем согласятся принять лишь ту хозяйку, у которой будет с ними внутренняя близость… Кстати, хочешь посмотреть, как она выглядела?
Гелата вскочила. Ирке казалось, что спокойно двигаться валькирия воскрешающего копья вообще не способна. В ее крепко собранном теле установлен слишком мощный мотор, совершавший с места такой рывок, что бедное тело подкидывало, как подкидывает мелкую собачку, когда она лает. И ничего удивительного: на космических кораблях не летают в магазин за селедкой.
Оглянувшись на дверь, Гелата подлетела к книжному шкафу и выдернула из него толстый том «Основы консервации для молодых мамочек».
– Последняя книга, которую этот  возьмет в руки. Он же у нас мачо, горделивый самец-победитель! Вот только на шампунях его малость зациклило. Хех! – заявила она самодовольно и, нетерпеливо перелистав книгу, извлекла фотографию.
– Вот, буренка, смотри и приобщайся! Оригинал где-то у Фулоны! – сказала Гелата, поворачивая божью коровку пуговицами к снимку.
Ирка недоверчиво выхватила у нее снимок. На фотографии она увидела лицо, настолько похожее на ее собственное, что в первый миг решила, что кто-то щелкнул ее тайком. Лишь после она разглядела волосы, заплетенные в две «улитки», старомодное платье с кружевным воротником и тот тусклый отблеск справа от головы, который бывает, когда фотовспышка отражается от стекла или холста. Снимок был сделан с картины.
Гелата быстро взглянула на нее:
– Ну да, сестренка Муму, не удивляйся. Я же говорила: копья валькирий выбирают похожих хозяек, – сказала она и, поцеловав божью коровку в морду, зашвырнула ее на шкаф. – А то еще кое-кто решит, что я дорожу этой жертвой генетических экспериментов! – заявила она, чутко косясь на дверь, и сразу же, без перехода, прибавила: – Фото я тебе, понятно, не оставляю. Почему – сама понимаешь.
Ирка кивнула.
– А зачем уничтожили копье Филомены? – спросила она. Теперь, когда она знала все, такой вывод казался ей очевидным.
– Думаю, это как-то связано с пророчеством. Пока копье цело, валькирия еще может вернуться в своей преемнице. Теперь уже все, поздно… – коротко ответила Гелата.
Внезапно Антигон, стоявший рядом с Иркой, высоко подпрыгнул и, щелкнув зубами, застыл с невинным лицом. За щекой у него что-то жужжало.
– Выплюнь! – морщась, приказала Ирка.
Антигон сомкнул зубы и с ужасом замотал головой, как ребенок, у которого изо рта пытаются выдрать уроненную конфету.
– Ты че? Какое выплюнь? Он же кикимор! – удивилась Гелата. – И вообще: место мух не у меня дома, а в дикой природе!
И тотчас, точно спеша подписаться под этим утверждением, Антигон с усилием проглотил муху.
В коридоре послышалось намекающее покашливание. В комнату просунулось сплющенное рыльце комиссионера. Комиссионер топал на четвереньках, а в зубах держал тапки-зайчики.
– Во! Макс передал! – сладко сказал комиссионер, протягивая тапочки Гелате.
– Через тебя?
Комиссионер закивал как грустный слоник. Гелата прищурилась:
– Ага, гордый самый! Решил обидеться и покачать права! Будет теперь через этих уродов общаться!.. Он еще что-то сказал?
На щечках у комиссионера обозначились розоватые узелки смущения.
– А бить не будете?
– Рискни!
– Он, извиняюсь, просил вас ими подавиться, – громко прошептал на ухо Гелате пластилиновый гадик.
Пружина негодования подбросила валькирию со стула.
– Ну и прекрасно! Топай к Максу, верни тапки и передай, что я швырнула их ему в лицо! Чего стоишь сусликом? Ждешь «спасибо»? – трагически произнесла Гелата с интонацией невесты, которая возвратила обручальное кольцо и уже ищет глазами акваланг, чтобы бежать топиться в озере.
Услышав ненавистное слово, комиссионер страшно округлил глаза и вылетел в коридор, зацепив за дверь эдемским браслетом, сомкнувшимся на вихляющей лодыжке.
– Слушай, Гелата! – сказала Ирка, вспоминая недавний разговор. – А как можно посчитать, сколько владелиц было у твоего копья до тебя?
Гелата недоверчиво моргнула.
– Ты что, действительно не знаешь, как это узнать?
– Нет.
– И сама зарубки не оставляла?.. О, небо! Ты бы еще спросила, как дышать! Покажи копье!
Ирка материализовала копье.
– Смотри на древко… Зарубки видишь? Четыре… еще две… ого, глубокая какая, от всей души кто-то постарался… Получается, ты седьмая валькирия-одиночка. Держи, ставь свою зарубку!..
Ирка невольно отстранилась. Ей совсем не хотелось этого делать.
– Да-да, – сказала Гелата. – Я отлично понимаю, что ты ощущаешь. Но смотри на вещи, как все мы. Вечно никто на этой земле не живет, и надо понимать, что все хорошее, что дается, дается временно и дается не просто так, а для чего-то. Это копье как старая винтовка, которую вручают солдату. И по ржавчине на штыке, по царапине от пули на прикладе он отлично видит, что он далеко не первый ее владелец, а возможно, что и не последний… Но воевать-то надо. Понимаешь?
Ирка неуверенно кивнула. Она действительно понимала, о чем говорит Гелата, но внутренне протестовала против этого, как зеленый и клейкий весенний лист не может согласиться с тем, что осенью желтым и сморщенным дворник сметет его метлой.
Гелата порыскала глазами по столу и, не обнаружив ножа, вручила Ирке тяжелые портняжные ножницы. Ирка раскрыла их и сделала зарубку, стараясь, чтобы она была поглубже. Гелата отобрала у нее ножницы и большим пальцем счистила с них налипшую стружку.
– На, съешь!
– Зачем?
– Все-таки дерево-то эдемское. Съешь, я серьезно говорю. Нельзя выбрасывать.
Ирка послушалась.
– Ну вот, – удовлетворенно сказала Гелата. – Дело сделано! Песик поднял лапку под деревом истории, как сказала бы Бэтла. Она не такая уж простушка, можешь мне поверить! До того как стать валькирией, училась в универе на филфаке! Говорит: всем факам фак!.. Эй, о чем ты там грустишь?
– Следующая валькирия будет восьмой, – сказала Ирка грустно.
Гелата шутливо замахнулась на нее кулаком.
– А вот так говорить нельзя! И думать об этом нельзя: плохая примета. Бегать от смерти не стоит, а уж звать ее тем более. Относись к ней как к поездке в лифте. Главное, чтобы кабина ехала вверх, а не вниз – я так считаю. Поняла?
Ирка кивнула.
– Выше нос! И особо не торопись передавать эстафету. Фулона, к примеру, держится уже несколько столетий – и ничего. А все потому, что она само спокойствие. Что в бою никогда не спешит, что в жизни. Мне первое время казалось, что она притормаживает, а потом я присмотрелась и поняла, что это просто мудрость. Она всегда знает, что надо делать, и не дергается. Спешить нужно только с добрыми делами. Все остальное подождет. Ясно?
– Так точно! – ответила Ирка по-военному.
– Точно-то оно точно, а вот так или не так – другой вопрос. Но добрые дела, правда, лучше не откладывать, – повторила Гелата.
Ирка задумалась.
– Ты вот говорила про лифт. А мне хочется, пусть это будет не лифт, а взлетная полоса. Ты разогнался, набрал скорость и взлетел в вечность. Умчался в другой мир. А по той же полосе на смену тебе несется на взлет очередная валькирия! – сказала она с воодушевлением.
Гелата углядела на полировке подсохшее пятно от пролитого кофе и соскоблила его ногтем.
– Взлетная полоса? Нет, тебе точно надо поговорить с Бэтлой! Вы с ней найдете общий язык. Бэтла убеждена, что валькирия – это птица в клетке. Клетка – это материальный мир. Дома, города, время, пространство, ну и так далее. Пока птица маленькая, а клетка большая, все в порядке. Но когда птица вырастает, клетка становится тесна, и тогда, чтобы вырваться из нее, птице надо набрать чудовищную вертикальную скорость. При этом тело птицы останется в клетке – между прутьев ему не протиснуться…
В коридоре послышались шаги. Они были звучные, уверенные, а не мелкие и липкие. Уже по одному звуку понятно было, что приближается не комиссионер, а оруженосец. Гелата заерзала на стуле, поспешно придавая своему лицу оскорбленное выражение.
– Тапки топают выяснять отношения! Ага… смотри, шаги замедляет! Значит, не очень-то уверен, что прав! – прошептала она, проникаясь сладким желанием битвы.
– Ну я пошла? – спросила Ирка, видя, что они с Антигоном тут больше не нужны.
Гелата благодарно взглянула на нее.
– Заскакивай как-нибудь!
– Можно мне взять с собой ее фотографию? Ту, с картины?  – вдруг быстро спросила Ирка.
Момент для просьбы был выгодный. Сказать «да» всегда быстрее, чем сказать «нет». Для «нет» надо еще выискивать причины.
– Бери! Только не говори никому, откуда она у тебя, – покорно вздохнула Гелата.
Валькирия воскрешающего копья порозовела, как девушка, которая, поссорившись с молодым человеком, четыре часа просидела в кафе с подругой, в то время как он, ломая зубы о телефонную трубку, вызванивал ее по больницам и моргам. И вот теперь девушка поднимается в лифте, спешно стирая с губ шоколад и нашаривая в сумочке маску страдалицы.
«Мне повезло, что у меня в пажах Антигон. Будь у меня оруженосцем Багров или Буслаев, я не смеялась бы сейчас над Гелатой. Человек без руки не смеется над человеком без пальца», – решила Ирка.

Глава 9
Нейтрал

Ты заметил, с какой старательностью люди обманывают себя? Обманывают, но не могут обмануть. Правда приходит к ним сама, и никуда от нее не денешься. Можно сколько угодно убеждать себя, что ты не прыщав, а просто лицо у тебя розовое, пока какая-нибудь тетка не крикнет в магазине сыну: «Встань в кассу вон за тем прыщом».
Книга обманов

Мефодий проснулся за час до рассвета. Он лежал и смотрел в потолок, не понимая, что его разбудило. В центре светлого четырехугольника раскачивалась от сквозняка круглая бумажная лампа.
Стараясь не двигаться и малейшим движением не выдать, что он не спит, Меф чутко внимал шорохам. Если к кровати кто-то прыгнет, в его руке успеет вспыхнуть меч, и неосторожный убийца сам набежит на клинок.
Меф лежал и жадно ловил звуки. Москва не знает тишины ни днем, ни ночью. Где-то на дальней стройке утробно лязгала бетономешалка. Гудела стрела крана. Что-то монотонно и уныло грохало, точно плененный циклоп забивал кувалдой сваи.
Несмотря на предрассветный час, общежитие озеленителей никак не могло угомониться. Озеленители, как кроты, повылезали из своих норок и шатались по лестницам. Видимо, искали, что им озеленить и где посадить дерево.
В ногах у Мефа синел прямоугольник окна. В открытую форточку глядел круглый глаз луны. Меф случайно задержал на луне взгляд и ощутил, как наполняется ее глухой, тяжелой и медлительной силой.
Холодной узкой рукой луна трогала его лоб и через глазницы проникала в мозг. Меф ощущал, как в сознание пробирается что-то темное, страшное, вкрадчивое. Недаром мать еще в детстве говорила ему, чтобы он не смотрел на луну. Вечером Зозо упорно занавешивала окна, зная, что от луны маленький Мефодий начинает странно волноваться, после чего в квартире творится невесть что.
Буслаев толчком воли хотел изгнать из своего сознания луну, но с внезапной очевидностью подумал, что это бессмысленно. Ну победит он сейчас, ну изгонит пустой лунный свет, и что это изменит? Следующей ночью луна будет точно так же царапать душу. И так до бесконечности с равнодушным упорством она станет подтачивать его волю, как морские волны веками слизывают скалы.
Едва Меф отчаялся, как змеиная рука лунного света обвилась вокруг его головы. Словно кто-то чужой постучал, а он позволил войти, запоздало поняв, что делать этого не следовало.
Столкнись он с прямой и ясной агрессией, Меф нашел бы в себе силы сражаться. Сейчас же сражаться было не с кем. Лунный свет, вялый, равнодушный, холодный, был воплощением тоски. Мертвецом, который рухнул из открывшегося шкафа и повис тяжелой рыхлой массой. Мефа охватила такая безысходная ночная слабость, что он не мог даже моргнуть или отвести лицо. Просто смотрел на луну и впускал ее в себя, ощущая, как она разливается внутри и заполняет его светящейся пустотой. Пустотой, которая постепенно растворяет его и делает прозрачным, таким же, как лунный свет.
Меф запоздало попытался моргнуть. Напрасное усилие! Веко дернулось и прикрылось самое большее на треть. На этом успехи закончились. Холодные пальцы паники сжали Мефу горло. Он понял, что это конец. Он не может даже шевельнуться. Еще несколько минут, и луна растворит его.
– Даф! – позвал он мысленно, не владея губами, как в детстве когда-то шептал: «Мама!»
И Дафна пришла. Меф услышал, как медузно задрожал пружинами продавленный диван, на котором она спала. Карающая плеть маголодии обрушилась на лунную змею. Змея дернулась и начала поспешно отползать. Опустив флейту, Даф шагнула к окну и решительно задернула плотную штору. Круглый сырный глаз попытался пробиться сквозь ткань, но не сумел.
Мефодий наконец смог поднять руку и провести по лбу и лицу. Ладони были в холодном липком поту. На минуту Меф задержал кончики пальцев на глазах. Глазные яблоки пульсировали.
Он хотел что-то сказать Дафне, но зубы его стучали, голос дрожал.
Дафна внимательно посмотрела на него, поднесла флейту к губам и заиграла. Тихие, щекочущие звуки роем окружили Мефа. Касались его кожи, замирали, отскакивали, снова касались. Мефу чудилось, что Дафна не играет на флейте, а выдувает мыльные пузыри. Загадочно не лопаясь, пузыри сталкиваются, ударяются о стены, меняют направление полета – и все это легко, красиво, с безумной, захлебывающейся жаждой жизни. Их бойкая веселость передавалась Мефу, вытесняя уныние и лунную пустоту.
Похоже, не только Меф видел цветные шары. Депресняк подпрыгнул и попытался сшибить один лапой. Как частичному созданию Тартара, ему это удалось. Пузырь лопнул, но тотчас сотня других шаров, разом бросившись на кота, дважды перевернули его в воздухе и загнали под стол.
Дафна опустила флейту. Звуки жили и наполняли комнату, защищая их.
– Луна меня чуть не прикончила, – выговорил Меф.
Дафна не стала его разуверять.
– Да. Кто-то заговорил тебя через ее свет. Наслал сильное уныние, предельно сильное. От такого уныния даже сердце перестает биться. Ты позвал меня вовремя.
– Кто заговорил? Ты можешь выяснить? – спросил Меф.
– Нет. Тут хитрый прием: атакует-то тебя луна. И все стрелки указывают на луну. Сложно вычислить, кто навел порчу, – пояснила Даф.
«Может, это Прасковья мстит, что мы отдали пергамент Эссиорху, а не ей?» – подумал Меф.
Хотя нет. Наводить порчу для Прасковьи слишком тонко. Полутонов она не признает. В духе этой буйной тартарианской девицы сильные эмоции и яркие поступки. Вот если бы на месте общежития озеленителей возник котлован, затопленный огненной лавой, тут да, без сомнения, это был бы почерк Прасковьи.
– Эх, надо было мне не впускать в себя эту магию, а сразу отзеркалить ответку! По тому же лунному лучу! Сейчас-то уже бесполезно, а вот в первую секунду было бы в самый раз! – сказал Меф с досадой.
Дафна засмеялась.
– Не жалей. Было бы странно, если бы ты это сделал.
– Почему?
– Ты когда-нибудь фотографировал на тормозящий цифровой фотоаппарат, из самых первых, дешевых? Жмешь на кнопку, а он еще секунды три соображает, фокусируется, а за эти секунды удачное выражение лица меняется, ребенок отворачивается, птица улетает и так далее. Единственный способ поладить с таким фотиком – щелкать за три секунды до того, как что-либо произойдет. Конечно, большинство кадров пропадут впустую, но иной раз поймаешь и что-то стоящее.
– Ты это к чему? – не понял Меф.
– А к тому. Наши поступки – это такой тормозящий фотоаппарат и есть. Глупо сожалеть о том, что могло бы случиться, но чего не случилось.
– Значит, это было только уныние? И больше ничего? – спросил Меф.
– А тебе показалось мало? – удивилась Даф.
Меф вспомнил, как умирал от тоски, как с омерзением к жизни втягивал воздух сжатыми зубами, и покачал головой. Нет, мало ему не показалось…
– Странно, что я так быстро сломался. Мне казалось, что с силой воли у меня все в порядке, – сказал Меф.
– А сила воли тут вообще ни при чем. У самого волевого человека бывают минуты, когда он готов разрыдаться от комариного укуса. Чаще всего перед рассветом. Опытный страж мрака всегда угадает подходящую минуту для атаки. Это у них в крови.
– Утешила, – обиженно проворчал Меф.
Это была смешная, петушиная обида генерала, который узнал, что его ранило такой же пулей, как и рядовых. А ему-то мнилось, что пуля будет золотой, с именной насечкой. Ну да что поделаешь? Родственники одного храброго латинского рыцаря, военачальника и непогрешимого героя, говорят, были крайне смущены, узнав, что при осаде Константинополя их предок был убит обычным ночным горшком, пущенным со стены слабой старушечьей рукой.
Даф протянула руку и щелкнула Мефа по лбу, заставив улыбнуться.
– Не удивляйся! Уныние – страшнейшая вещь. Это самое серьезное наступательное оружие мрака. Все остальные пороки вместе взятые не приносят Тартару столько эйдосов. Ну разве только сребролюбие. Но тебе оно не грозит. Ты слишком несерьезный, – сказала она.
– Спасибо, – поблагодарил Меф. – Все-таки я не думал, что я такая легкая мишень. Без меча, без копий – вжик! – и все. Ведь я не какая-нибудь там пешка! Я кое-чего стою!
– Вот именно! – сказала Даф, готовясь загибать пальцы. – Давай вместе считать твои заслуги! Ты отказался служить мраку – раз. Порвал с Большой Дмитровкой – два. Уступил трон Прасковье – три…
– Разбил свой дарх – четыре. Прошел мозаичный лабиринт – пять! – напомнил Меф, невольно увлекаясь подсчетом своих успехов.
Даф послушно загнула еще два пальца, а тут и ладонь закончилась.
– Слушай! Да ты гигант! Может, закажем тебе памятник и поставим его перед главным входом в Эдем? Высота памятника метров пятьсот, чтобы издали видно было. В одной руке у тебя меч, в другой – флейта, у ног порванная цепь с дархом. Сильно, а? – предложила она.
Меф с подозрением взглянул на Дафну и внезапно осознал, что над ним смеются.
– Хочешь сказать, я сделал мало? – спросил он.
– Это не имеет значения – много или мало. Ты беззащитен потому, что слишком много значения придаешь собственной персоне. Да, тебе есть о чем вспомнить. Но где результат? Максимум ты вернулся к тому, с чего начинает всякий человек, не наделенный вообще никаким даром. Просто нормальный человек, который никогда не связывался с мраком и которому не светил трон Тартара. Ты снова на стартовой черте, и снова надо начинать все сначала. Понимаешь?
– Смутно, – признался Меф.
Даф вздохнула.
– Ну не оратор я, не оратор! – сказала она жалобно. – Давай попробуем по-другому. Сейчас ты пустой стакан, из которого только что выплеснули зло. Но проблема в том, что мироздание не терпит пустоты. Если ты не нальешь в свой стакан свет, много света, до краев, тьма вновь вернется в свою нору. И эта новая тьма будет гораздо сильнее прежней. Можно выплеснуть воду, но нельзя выплеснуть, скажем, густой клей.
– Ага! – сказал Меф. – В духе: если один раз выдернуть из поля все сорняки, а потом уйти на год, то следующие сорняки будут сильнее прежних, потому что, выдергивая их, я взрыхлил землю для новых?
– Да, – подтвердила Даф с облегчением. – Наконец ты понял. Стоять на кулаках мало. И терзать себя мало. Надо служить другой силе – свету. Активно, ежесекундно. Только то дело дает всходы, о котором человек непрерывно думает и которое вскармливает соками своей души. В общем, чего попусту переливать из пустого в порожнее? Ты служил мраку? Служил! Теперь послужи свету! Бери меч и сражайся вместе с нами! Тогда не будешь скисать от всякого лунного луча…
Поняв, что последнее предложение было лишним, Даф прикусила язычок. Меф насупился. Ему не нравилось, когда кто-то указывает, что ему делать. Особенно неприятным показалось ему слово «служить». Оно наждаком до крови сдирало ему слух.
– Хватит, дослужился! Я уже был дворняжкой тьмы. А теперь не желаю быть дворняжкой света! Я решил быть нейтралом и буду им, – сквозь зубы произнес Меф.
– Кем-кем ты будешь? – не разобрала Даф.
– Нейтралом. Мне отныне плевать на свет, на мрак и на их разборки. Это не моя война. Отныне я сражаюсь только с теми, кто встает на пути у меня и у моих близких. Остальное меня не волнует! – громко заявил Меф.
Даф поморщилась, как если бы Мефодий взобрался с ногами на тумбочку и с апломбом поведал, что докуривает брошенные бомжами окурки.
– Ты что, ничего не понимаешь? Невозможно быть нейтралом. Это очередной блеф мрака, что можно быть ни хорошим, ни плохим, а таким условно хорошим. Частично. Хорошим для своих, для кого-то еще, и плохим для остальных. Чушь это все! Внутренних перегородок для света и мрака не существует. Они перемешаются, и станут мраком, потому что все, что не свет – мрак. Нельзя уронить в чашу с водой каплю яда, чтобы она отравила только часть воды.
Меф ощутил нечто сродственное испугу. Он редко видел Дафну такой серьезной. Дафна говорила, глядя не на него, а, скорее, в него. Говорила быстро, горячо, проглатывая слова. Внезапно она смутилась и махнула рукой.
– А, что я за хранитель! Ничего не умею, ничего не могу! Ни убеждать, ни увлекать своим примером! Сама глупая, неправильная, в себе не разобравшаяся, нелепо влюбленная! Дура набитая, а лезу учить тебя, как становиться лучше. И еще удивляюсь, почему ты смотришь на меня оловянными глазами!
Меф улыбнулся. Он давно подсознательно стремился найти у Дафны хотя бы один маленький изъян, пусть крошечный брачок, который бы позволил ему любить ее чуть меньше. Не потому, что это было ему необходимо, а для контроля чувств, чтобы ощущать себя хозяином положения.
Бесполезно. Даф была так восхитительна, так прекрасна во всех своих эмоциональных проявлениях, что Меф при всем желании не мог обнаружить ничего такого, что показалось бы ему смешным, нелепым или чрезмерным. Ни одной неверной ноты.
Всякий неглупый парень, доживший до шестнадцати лет, понимает, что ни одна девушка не бывает прекрасна двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году. Красота – это внезапное, мимолетное, на секунду вспыхивающее состояние. Исключение из правила, а совсем не правило.
Одна девушка смешна в гневе, другая плаксива, третья болтлива. Четвертая забавно взвизгивает, когда ругается по телефону со своей мамой. Пятая жадничает по пустякам. Шестая хранит в кошельке фантики от конфет за прошлый год. И так до бесконечности. Человека надо любить не за что-то, а вопреки чему-то. Только в этом случае чувство переживет все пинки и взбрыки судьбы.
«Все правильно! – сказал себе Меф. – А чего я хотел? Глупо обижаться. Надо всегда говорить себе правду. Если ты сегодня не скажешь себе правду сам, завтра тебе скажет ее друг, а послезавтра – недруг».
Меф протянул Дафне руку для примирения.
– Прости! Ты хорошая. Очень хорошая. Это я у тебя бестолковый…
Даф подозрительно посмотрела на его руку.
– И ты будешь служить свету? – недоверчиво спросила она. – Не ради меня, а ради самого света, да?
– Ну… Э-э… Я подумаю.
– Думать поздно. Идет война. Да или нет?
Ответить Меф не успел.
Снаружи послышался неясный, вкрадчивый звук. За стеклом всплыло белое пятно лица. Черты в лунном свете расплывались, но глаза показались Мефу огромными. Нос был прижат к стеклу и казался белой пуговкой. Глазки шмыгали по комнате, кого-то выискивая.
Меф, спотыкаясь, кинулся к окну, рванул раму вначале от себя, а затем, разобравшись, куда она открывается, на себя. Рама, чавкнув, распахнула четырехугольную пасть окна.
Перед Мефом стоял молодой мужчина с резкими чертами лица, темными сомкнутыми бровями и хорошо развитой мускулатурой, которую подчеркивала облегающая майка.
– Эй! Что вам нужно? – крикнул Меф.
Незнакомец молчал, только смотрел на него, мучительно кривя губы. Меф готов был поклясться, что в зрачках у мужчины стоит жирный, мутный, как куриный бульон, страх. Меф схватил мужчину за плечо, но тот, не сопротивляясь, лишь качнулся как ватный. Такая покорность явно сильного человека удивила Буслаева, а здравый смысл подсказал, что хватать кого-то, да еще к тому же стоя на подоконнике коленями, не следует. Положение стратегически невыгодное.
Меф разжал руку и, отпустив мужчину, спрыгнул с подоконника. Неизвестный все так же продолжал покачиваться, пусто глядя сквозь него.
Затем, точно решившись, он поднес правую руку запястьем к губам и отрывисто выплюнул какие-то певуче-страшные слова. Послышался хрип. Тело дернулось вначале вперед, затем назад и стало падать, но чудом удержалось на ногах. Губы посинели. Лицо исказилось. Страх из зрачков исчез. Зрачки стали пустыми и чужими, точно выжженными.
– Дядя, не мешайте тяжелые наркотики с пивом! – назидательно произнес Меф, собираясь захлопнуть раму.
Даф предостерегающе коснулась его плеча.
– Это не нарик, – тихо сказала она.
– А кто?
– Переселенец. Только что он произнес формулу отречения.
Меф недоверчиво моргнул.
– Скажи еще: диабетик, – сказал он, намекая на их недавний спор.
Нариков в общежитии озеленителей хватало. По утрам на лестницах и газонах было много использованных одноразовых шприцев. В первые дни Даф с ее идеалистичным сознанием не верила, что все так запущено, и пыталась утверждать, что это диабетики вкалывают себе инсулин. Но так было лишь до тех пор, пока она случайно не натолкнулась на двух «диабетиков» совсем близко.
– Это действительно переселенец. Осторожно… Сейчас может произойти что угодно! – негромко, быстро, безо всяких интонаций, произнесла Дафна.
Она уже держала флейту наготове. Депресняк на подоконнике шипел и клокотал.
В эту секунду мужчина, стоявший снаружи, разомкнул губы и сипло, точно осваивая заржавевший голос, произнес:
– Мне нужен пергамент и эйдос ведьмы! Живее! Я перенесся… не совсем удачно… Это тело уже уходит. Оно пыталось сопротивляться и разрушило само себя.
Рука вцепилась в раму. Меф видел синие полукруги ногтей.
Меф содрогнулся. Он понял, что Даф права. Перед ними стоял человек-пустышка. Человек, которого уже не существовало.
– У нас нет ни пергамента, ни эйдоса. Мы знали, что за ними придут, и приняли меры. А теперь убирайтесь или я размажу это тело маголодией. Я знаю: вам безразлично, что будет с телом, но все равно – убирайтесь, Спуриус! – потребовала Дафна.
Голос ее звучал спокойно, но Меф почувствовал, что она сделает именно так, как сказала. И их враг это тоже прекрасно осознал. В пустых глазах появилась обеспокоенность, а синие губы зашипели.
– Не спеши, светлая, или мне придется уничтожить еще несколько тел, чтобы досказать все до конца. Пергамент мой по праву! Он был принесен для меня и достался бы мне, если бы вы не впутались. Я должен получить его и эйдос не позже, чем через два дня! Я приду за ним снова. Верните пергамент, и вы забудете о Лигуле навеки. Глупый горбун исчезнет. У мрака будет новый властитель… А теперь я закончил! Можешь размазать тело, светлая! Я выхожу.
– Ступайте, Спуриус! Мы все поняли и все передадим. Через два дня вы получите ответ, – повторила Даф.
«Переселенец» с ненавистью посмотрел на нее и перевел взгляд на Мефа. На губах у него внезапно появилась улыбка.
– Я понимаю, что момент неудачный, парень, и сейчас ты не расположен общаться. Но когда перестанешь кипеть, подумай вот о чем. Мраком должны править мы с тобой, а не бухгалтер Лигул с его жалкой марионеткой Прасковьей. Ты и я – вместе мы свернем горы. Мы первые и единственные отказались от дархов, доказав, что мраку они не нужны, чтобы оставаться мраком. Мы союзники.
– Луна! Вы пытались убить меня через луну! – напомнил Меф. Теперь он не сомневался, что проклятие шло от Спуриуса.
– Я лишь пытался пошутить. Не думал, что ты окажешься таким хлюпиком. Ну, до встречи! Не надо, маголодий, светлая!
«Переселенец» повернулся, на негнущихся ногах сделал шагов десять в сторону дорожки и внезапно упал лицом вниз.
Примерно через час приехала вызванная кем-то «Скорая». Бригада медиков покрутилась возле лежавшего парня, по очереди наклоняясь к нему. Оставив тело на траве, медики отошли и стали спокойно курить. Меф удивился, что мужчину не грузят в «Скорую» и не увозят. Видно, ждали кого-то еще.
Минут через двадцать подъехала милицейская машина и почти сразу за ней «Газель», раскрашенная как «Скорая помощь», но с глухим кузовом-холодильником. Деловито перебросившись с медиками парой фраз, милиционеры лениво посветили фонариком на траву и на стены дома. Луч фонаря скользнул и по лицу Мефа, однако к тому времени почти во всех окнах уже были люди, и луч, не задержавшись, проследовал дальше.
Около получаса внизу на газоне была суета. Затем санитары из глухой «Газели» забрали тело и увезли.
Мефодий повернулся к Дафне. Она стояла с флейтой в опущенной руке.
– Именно поэтому нельзя быть нейтралом. Тот, кто видит это и остается нейтралом, уже не нейтрал. Он душевный мертвец, и внутри у него гнилой эйдос, – сказала она.

Глава 10
Телефоны и телефончики

Поссорь всех друзей – и работа посредника тебе обеспечена.
Книга Мрака

– Улита! – бичом щелкнуло из кабинета.
Ведьма неохотно поднялась, подала знак Вихровой, чтобы та продолжила прием комиссионеров, и пошла к кабинету. Комиссионеры, выстроившиеся в шуршащую бумажным шепотком очередь, с завистью смотрели, как она закрывает за собой дверь. Этим затравленным, забитым, бесконечно злобным гадикам казалось, что там, за этой дверью начинается истинная жизнь и настоящие возможности.
Однако окажись они у Арея или даже в куда более заветной с их точки зрения Канцелярии Лигула, они, скорее всего, ничего не приобрели бы. Способность испытывать радость мало связана с окружением, но лишь с внутренним резервуаром радости. Малыш, получивший половину шоколадки, которую его приятель только что отряхнул от песка и, культурно поплевав для гигиены, обтер о штаны, гораздо счастливее озабоченного, наперегонки лысеющего со лба и затылка мэна, которому принадлежит целая цепочка кондитерских комбинатов.
Каменным бедром Улита размазала по стене замешкавшегося комиссионера с тройным именем Эш-Хоо-Лад. В ушах у Эш-Хоо-Лада всегда было так много серы, что Чимоданову, когда он был помладше, вечно хотелось поджечь ему ухо, чтобы проверить, взорвется голова или нет. Этот комиссионер – древний старец в облике плаксивого юноши – работал скучно и однообразно. Прятал ключи или какую-нибудь крайне нужную бумажку и, когда человек издергивался ее искать, незримо шептал на ухо: «Хочешь найти? Повторяй!» И подсказывал формулу отречения. И ведь повторяли же! Три-четыре пылающих от досады эйдоса ежедневно притаскивал Эш-Хоо-Лад мраку.
Оглянувшись на размазанного Эш-Хоо-Лада, Улита вошла и закрыла за собой дверь, разом отрезав все звуки приемной.
В кабинете Арей был не один. Перед его столом на четвереньках стояло странное, голое, кое-где обросшее облезающим мехом существо, похожее одновременно на крысу и на человека. Когда Улита вошла, существо немедленно повернулось к ней и зашмыгало носом. Его большие грустные глаза слезились. У Улиты разболелась голова. В животе забурчало, точно там что-то прокисло.
– А ну быстро отвернулся! Ты! – неприветливо приказала ведьма.
Человекозверь послушно зашлепал и отвернулся. Ногами ему служили четыре левые мужские руки.
– Улита, это Лизверь! – представил Арей.
Лизверь подскочил к Улите и, прежде чем она опомнилась, лизнул ее в лицо. Язык у него был длинный, почти метровый. Он свисал набок и, когда человекозверь двигался, волочился по земле. Ведьму чуть не вывернуло. Пятна от языка Лизверя были зеленоватые, чем-то смахивающие на птичий помет, капнувший на лобовое стекло машины.
– Если это не отмоется – ты труп. Запомни это и повторяй про себя: «Я труп, я труп», – предупредила Улита.
Человекозверь гневно запыхтел. Арей взглянул на него и ухмыльнулся:
– Ну-ну… Улита, ты могла бы быть повежливее! Лизверь не какой-нибудь жалкий суккуб. Перед тобой дух неудач! Его обязанность – заставлять людей тратить время на досадные мелочи. Ну, скажем, дописывает человек экзаменационное сочинение. Через минуту сдавать. А тут – раз! – неосторожное движение и страница рвется пополам. Это Лизверь мимо пробежал… Человек орет, ругается, проклинает всех подряд, а он его гневом подпитывается. Что, Лизверь, так или не так?
Лизверь кивнул. Его гибкая крысиная мордочка выразила всестороннее мученическое терпение. Таким, вероятно, бывало лицо у Леонардо да Винчи, когда про него говорили: смотрите, дети, вот идет дядя, который рисует картиночки. Вы рисуете картиночки, дядя? Попросите его: он нарисует вам лошадку.
– Ну Лизверь так Лизверь, – спокойно сказала Улита. – И что я теперь должна делать? Бегать с тряпкой и вытирать за этим зверьком пятна?
– Для начала не позволяй ему на тебя смотреть. Его сила – во взгляде. От него даже у меня нет блокировок, – посоветовал Арей.
– Понятное дело. Эй, крыса, тебе темные очки дать? – спросила Улита.
– Ыыгх! – проскрипел Лизверь, отворачиваясь.
– Что?
– Ыыгх!
– Сам такой, – сказала Улита.
Лизверь обиженно дернул задней рукой.
– Не удивляйся! Он не слишком разговорчив. Лизверь – дух первомрака. Он все прекрасно понимает, а вредит так просто блестяще, но вот с речью у него неважно, – пояснил Арей.
– Уэа, – просопел Лизверь и с невероятной медлительностью почесал ухо задней левой ладонью.
– «Уэа» – это «да». «Ыыгх» – «нет», – перевел Арей. – Запомнишь?
– Обожаю иностранные языки, в которых не больше двух слов. Они моя слабость. И что? Эта «ыыгхалка» останется озеленять канцелярию своим пометом? – обеспокоенно спросила Улита, ощущая в животе прежнее бульканье. Должно быть, Лизверь вновь ненароком взглянул на нее.
Арей покачал головой.
– Нет. Я потому и позвал тебя, что хотел посоветоваться. У Лизверя особое задание. Иди-ка сюда!
Мечник поднялся и подвел Улиту к окну.
– Этот приказ Лигула прибыл вместе с Лизверем! Запечатанным. Сам Лизверь его не видел, – негромко шепнул он, показывая Улите единственную, наискось листа написанную строку:

«Тайно подосл. к насл. мрк. Лиг.»

– Это к Прасковье, что ли? С чего бы это? – удивилась Улита.
Арей оскалился улыбкой.
– Вот и я поначалу задумался: зачем Лигулу вредить Прасковье? А потом сообразил. Лизверя посылали еще к Мефу! Но Лизверь по своему обыкновению задержался на несколько недель… Он, ты еще убедишься, редкостный тормоз.
– И что будем делать? Подошлем его вредить Мефу? – уточнила Улита.
Мечник помрачнел. Чувство долга вступило в его сознании в схватку с обычным недовольством главой Канцелярии и пало в неравном бою.
– Конечно, синьор помидор заслуживает серьезного наказания. Тем не менее я склонен считать, что наша обязанность не разводить самодеятельность, а буквально следовать приказам вышестоящего начальства, – произнес Арей подчеркнуто сухим голосом.
Мигом все поняв, Улита хихикнула, но тотчас застенчиво заслонила рот ладонью.
– И правильно! «Насл. мрк» так «насл. мрк», – сказала она.
Арей дернул головой, что означало кивок, и отошел к Лизверю.
– Приказ главы Канцелярии! Отправляешься к Прасковье и ее слуге – как его там! – и вредишь им! И еще одно: можешь не спешить.
Лизверь, казалось, несказанно удивился приказу не спешить. Обычно от него требовали сугубо противоположного, и все равно он вечно опаздывал. Улита услышала скрипучее «ыыгх», потом «уэа» – и медлительный дух первомрака исчез, оставив на память о себе зеленое пятно рекордных размеров.
Скрипнуло, жалуясь, кресло. Арей тяжело опустился в него и повернулся к Улите.
– Ну… говори! Что там с тобой такое в последние дни? Ненавижу лица, заспиртованные в тоске.
– Какая тоска, шеф? Для меня в жизни важнее всего простые желудочные радости! – с досадой сказала Улита.
Щеку Арея уколола сухая судорога.
– За вранье буду штрафовать. Скромный восточный штраф в размере одной отрубленной головы, – спокойно предупредил он.
Улита рассказала. Слова вырывались из ее груди толчками. Сухие глаза скользили по отвисшим, с желтыми пузырями воздуха, обоям. Она опять начала беспричинно ненавидеть Эссиорха, ненавидеть так сильно, до трясучки, что в раме жалобно задрожало стекло.
Арея любовная ссора Улиты почти не заинтересовала. Он давно привык к тому, что его секретарша устраивает себе такие встряски раза два в год. Для нее вдрызг поссориться с кем-то – все равно что выпить глоток воды. Нетерпеливо махнув рукой, чтобы остановить ее излияния, он принялся расспрашивать Улиту о том, каким образом у Мефа в руках оказался ее эйдос.
Об этом Улита ничего не знала.
– Сходи к Мефу! Поговори с ним! Мальчишка слишком много стал себе позволять! Передай, чтобы сидел тихо, или я рассержусь! Москва вообще-то моя территория, и кому здесь размахивать мечом, решаю только я, – приказал Арей, хмурясь.
Улита встала, энергично растирая лицо. Глаза так и остались сухими. Сезон слезных дождей уже закончился.
– Сама не пойду. Это сделает специально обученный человек, – увильнула Улита.
– Кто это у тебя специально обученный ?
– Мошкин. А то сейчас суккубы припрутся, а он с ними работать не умеет. Чуть что – краской заливается. Робкий больно.

* * *

Улита вышла в приемную. Подозвала Мошкина, объяснила, что от него требуется, и отправила к Мефу. О том, где поселились Мефодий и Дафна, русский отдел мрака давно оповестили комиссионеры, гнездившиеся как в штукатурных, так и в нравственных щелях общежития озеленителей.
– Я их найду, да? – привычно засомневался Мошкин.
– Найдешь.
– А удобно вот так вот врываться без звонка?
– Удобно.
– А они не рассердятся, нет?
– Если ты сейчас же не исчезнешь – тогда рассержусь я! – не выдержала Улита.
Мошкин поместил на одну чашу весов Мефа и Дафну, а на другую – Улиту и мысленно определил, чей гнев весит больше. Кивнул, вспомнил о суккубах, которые сейчас припрутся в резиденцию, и, охотно выскользнув за дверь, очутился на Большой Дмитровке.
Погода была колеблющаяся и такая же до конца ни в чем не уверенная, как и сам Мошкин. «Не дождь, нет? Но и не солнце, нет?» – точно спрашивала она у самой себя, и то затягивалась тучами, то проглядывала неуверенными пятнами ясного неба.
Мошкин был уже на полпути к метро, когда увидел знакомое лицо, мелькнувшее в толпе, и память привычно выстрелила имя:
– Лариса!
Девушка нервно оглянулась на Мошкина, после короткого замешательства узнала его и остановилась. Не виделись они уже года три-четыре. С Ларисой Евгеша когда-то вместе ходил в Студию развития воображения. Там им давали всякие необычные задания. Однажды заставили представлять себя осенними листочками, которые падают с дерева. Один мальчик решил упасть с высокой ветки, залез на подоконник, неудачно упал, сломал ключицу и стал корчиться.
– Странный ты какой-то листочек! – задумчиво сказала руководильница студии. Она не сразу сообразила, что случилось.
Мошкин сам не понял, что заставило его окликнуть Ларису. Как девушка она никогда ему не нравилась. Маленькая, сдавленная, с неожиданно толстыми ногами и резким голосом. Это был тот случай, когда гадкий утенок превращается непосредственно в гадкую утку, таинственным образом минуя стадию прекрасного лебедя.
И вот теперь они шли рядом – неинтересные друг другу люди разного пола, у которых никогда не будет романа и вообще ничего не будет. Оба прекрасно это понимали и ждали минимального внешнего повода, чтобы разбежаться. Мошкин шагал, дежурно изображал приветливость и радость, от которой у него судорогой сводило мышцы лица, и взглядом промерял расстояние до метро. Метро было почти рядом, но мешалась оживленная улица без светофоров. Приходилось делать крюк.
И вот Мошкин уныло шел и от нечего делать размышлял: некрасива Лариса, потому что зла, или зла, потому что некрасива. Обе версии были правдоподобными. Лариса бежала рядом с ним полубоком и визгливым, как диск пилы-болгарки, голосом конспективно, через запятую, перебирала всех общих знакомых:
– Анька просто самка собаки… Натурально самка! Федор – урод! Димон, ты помнишь, всех нас старше был, провалился в институт, тупарь, и его втюхали в платный… Кузьмина увела у меня парня! Я ей морду кислотой оболью!
«И зачем я ее окликнул, дурак?» – спрашивал себя Мошкин.
Он не в первый уже раз думал, что девушки, по его наблюдениям, гораздо агрессивнее парней. Мужскую агрессию всегда можно обосновать логически. Это либо борьба за главенство в компании, либо, напротив, попытка отстоять право на независимость. Парень всегда – ну или почти всегда – моментально чувствует, когда противник повержен, деморализован или идет на попятный. На этом драка обычно прекращается. Точки расставлены, вожак определен. Один спокойно идет останавливать кровь из носа, другой не менее спокойно отправляется на математику. Через два урока стычка забыта.
Опять же всякий парень всегда знает, когда у него есть шанс, и лишний раз не полезет. Ни при каких обстоятельствах он не станет откусывать противнику нос или выцарапывать глаза. Вроде как и эффективный прием, но другие не поймут, да и вообще не в правилах это.
С девушками история другая. Они хоть и дерутся реже, но войны у них идут неделями и годами. Войны яростные, без правил, когда противник не только убивается, но и пепел его сдувается с полировки. Тут и телефонные звонки ночью, и написанные на стенах ручкой оскорбления, и всякие мелкие подлости, на которые у мужчины и фантазии не хватит. Ну а словесная агрессия – вообще традиционно женское поле боя. Тут и не суйся. Голову проломят да еще и напомнят, что с девушками драться неблагородно.
– Михайлова в колледже. На экономку учится. Год проучилась, а не помнит, как ее колледж называется. Даже адреса не знает. Знает только, как ехать. Дура жуткая!.. Забужникова в партию какую-то записалась, где майки дают. Она пришла, ей майку дали, а сумки не досталось. Она психанула и из партии ушла… Генка Кугель с нариками связался. Из него кровь выкачивают, очищают и обратно вкачивают. Два раза уже… Тощий стал, психованный. Вещи из дома ворует. А долго выпендривался! Говорил, что у него сила воли такая, что он в один день бросит!
– А Данилова как? Что с ней? – как бы невзначай спросил Евгеша.
Лариса прищурилась:
– А, та беленькая, в которую ты был так глупо влюблен? Ну которая еще собаку играла в спектакле про Чиполлино?..
– Да, она.
– Это из-за нее ты не хотел, чтобы тебя Женей называли? Типа она Женя, а ты Евгеша?
– Нет, не из-за нее, – с усилием соврал Евгеша.
Лариса хихикнула.
– Да ладно тебе! У меня где-то был ее телефон. Она мне как-то эсэмэску сбросила, с днем рождения поздравляла. Кстати, удивлялась, что ты студию бросил! – сказала Лариса, бегло просматривая адресную книгу мобильника.
Мошкин торопливо переписал номер. Теперь он был уверен, что эта встреча не случайна.
– Кстати, а куда ты делся-то? – вдруг спросила Лариса.
Вопрос был привычный. Мошкину уже много раз приходилось на него отвечать, объясняя про другую школу и другой район, но сейчас он отчего-то замешкался и спутался. Перед глазами у него стоял телефонный номер.
– Э-э… Ну…
– Работать устроился? – перебила Лариса, понявшая его замешательство по-своему.
– Да, – поспешно сказал Мошкин.
– В общепит, что ли? Ну где орут: «Свободная касса! Ваш заказ!» и все такое?
– Да, – еще поспешнее подтвердил Мошкин.
Но вот, наконец, и метро. Они спустились по эскалатору.
– Тебе куда? – спросил Мошкин.
– Туда! – показала пальцем Лариса.
– Ой, а мне на пересадку! Ну пока!
– Как жалко! Пока!
Мошкин посадил Ларису в поезд, убедился, что он исчез в тоннеле, а затем дождался следующего состава и поехал в ту же сторону.

* * *

Мефу снился сон, длинный и безрадостный, как дохлая такса.
Ровная блеклая степь. Он, Меф, бредет неведомо куда. Выжженными чешуйками осыпавшихся следов пылит под ногами дорога. Если бы не солнце, отдувающееся жаром, Меф решил бы, что он в Преддверии Тартара. 
Внезапно впереди показывается темная, двигающаяся по дороге точка. Человек! Меф дог  оняет, задыхаясь, дергает за плечо. Человек оборачивается. Борода до глаз. В оплывших скулах тонут острые глаза. Меф видит женское пальто. Из кармана целится горлышко. 
– Витька-юродивый! И ты здесь? 
– Не я. Ты. Я так – мимо проходил, – отвечает сиплый до стертости голос. 
– Где я? Что это за степь? 
– Место для тех, кто ушел от тьмы, но не пришел к свету. 
– Но здесь же ничего нет! 
– Вот именно: ничего! Разве ты не этого хотел, нейтрал? – соглашается Витька-юродивый, отталкивает Мефа и исчезает. 
Меф садится на землю и сидит, ощущая кожей равнодушный жар солнца. Идти некуда. Долго, очень долго сидит он так, а потом слышит стук копыт. Поднимает голову и видит, как над полем в дрожащем мареве медленно едет усталое воинство света. Возвращается после тяжелой, но победной битвы. Многие седла пусты. На плащах кровь. 
Меф вскакивает. 
– Возьмите меня! Не оставляйте здесь! – кричит он. 
– Поздно. Ты не бился вместе с нами! – доносится до Мефа в сухом, дробном раскате грома. 
Воинство света удаляется, и вновь Меф остается один. 

Меф открыл глаза. Было душно. За стеклом серванта томилось запертое солнце.
«Ага, сейчас день. Я в общежитии. Даф отправилась купить чего-нибудь съестного, а я отрубился. Неудивительно после такой ночки», – понял Меф.
Как всякий некстати заснувший человек, он испытывал растерянность и легкое чувство вины. Сон еще не растаял и воспринимался как данность. Лишь несколько минут спустя он стал блекнуть, выцветать и сделался как крыло мертвой бабочки, когда ее тело присыхает к дороге, а крылья треплет ветер, стирая с них пыльцу.
«Даф права. Какое отношение я имею к свету? Схватился однажды за флейту и крылья, воспользовался светом как щитом и все. Из мрака-то я выполз, а теперь как муха, свалившаяся в варенье, ползу по мокрой стенке стакана и не факт, что снова не сорвусь», – подумал Меф, с тоской вспоминая пустынную, с выжженной травой степь из своего сна.
Внезапно он увидел, что диван его окружен цепью больших плоских жуков. Жуки неподвижно сидели и смотрели на него. Даже когда Меф, скрипнув пружинами, сел, жуки остались на месте. Буслаев швырнул в них подушкой. Тут только жуки неторопливо, с чувством собственного достоинства, стали расползаться.
Меф успел схватить одного. Жук целеустремленно бился на ладони, толкался лапами, пытался уползти. Вогнутая внутрь, с синеватым чернильным отливом спина. Широкая, тупых очертаний, голова и неожиданно длинные, загибающиеся назад залихватские усы.
Мефодий понял, что жуки возникли из обрывков комиссионерского пластилина. Разнесут стражи света маголодией комиссионера, а несколько оставшихся на асфальте клякс к вечеру станут жирными жуками. Глупая, пошлая, целеустремленная, уверенная в своем праве тьма. Говорить не могут, мыслить не могут, но все ползут куда-то, ищут поживы…
Внезапно жук, которого Меф брезгливо готовился отбросить, подпрыгнул на ладони и, пшикнув, сгорел, превратившись в кусок оплавленного пластилина.
В комнату вошла Дафна. В ее волосах запутались солнечные лучи. За Дафной с видом человека, опаздывающего на поезд, мчался Корнелий. Его веснушки восторженно прыгали.
– Мужская щетина в среднем отрастает на полсантиметра в неделю, или на двадцать сантиметров в год. За сто лет – это двадцать метров бороды и столько же метров усов. Поцеловать дядю с такой бороденкой без машинки для стрижки газонов – блеф… – тарахтел Корнелий.
– О чем это он? – спросил Мефодий.
– Да так, говорили о Тибидохсе и перескочили на спящих красавцев. Корнелий объясняет, почему их затруднительно полюбить с первого взгляда, – смеясь, пояснила Даф.
– Где вы встретились? – спросил Меф, относящийся к Корнелию немного настороженно.
Даф посмотрела на Корнелия вспоминающим взглядом.
– А, да, я скромненько покупала йогурты, и тут он свалился… По-моему, прямо на весы продавщице. И даже взял у нее телефончик… – сказала она со смехом.
– На него это похоже! – согласился Меф.
– А ты, недовызванный на дуэль, сиди тихо! Или отходи на два шага и дерись как мужчина! – вскипел Корнелий, которому не понравилось, что о нем говорят в третьем лице.
Меф устало отмахнулся. Корнелий вызывал его так часто, что это уже вошло у обоих в привычку.
– Тебя надо с Чемоданом познакомить. Он тоже заводится как новый мопед: дыр-дыр и поехали! Особенно если попадешь ему по пальцу! – посоветовал он.
Убедившись, что дуэли не будет, Корнелий мгновенно успокоился и плюхнулся на диван рядом с Буслаевым.
– Так и быть: живи! Только не чихай на меня, слуга мрака!
– Я не заразный! – обиделся Меф.
– Физически – нет. Духовно – да.
– Что ты имеешь в виду?
– Разве тебе Арей с Улитой не объясняли? Все человеческие качества заразны. Как хорошие, так и дурные. Правда, дурные заразны в значительно большей степени. А заразнее всего поступки. Тут уж никакой иммунитет не поможет.
Меф вопросительно посмотрел на Даф. Та неохотно кивнула.
– Угу. Можно пять месяцев подряд объяснять ребенку, что плохих слов говорить нельзя, а потом один раз объяснить мужику в лифте, почему нельзя толкаться грязной сумкой, и все ясно!
– А глупость тоже заразна? – задумчиво спросил Меф, думая косвенно поддеть этим Корнелия.
Однако Корнелий оказался непробиваемым.
– Глупость не заразна, ну если соблюдать некоторые элементарные меры предосторожности. Не позволять глупцу особо чихать на себя, не пользоваться общей посудой и так далее… Так что носи масочку и не комплексуй, Мефа! Никого ты не заразишь!
Курьер света вздохнул, провел рукой по волосам и горько поведал:
– А у меня облом! Сорвалось подряд три свидания. Одно было в четырнадцать ровно. Другое в четырнадцать десять. И одно в четырнадцать пятнадцать… Хоть бы кто-то пришел! Правда, я приглашал трех подруг и всех под огромным секретом! – поведал он.
Меф хмыкнул.
– Судя по зазору в пять минут, ты догадывался, что все так и будет, – сказал он.
– Ага. Научный эксперимент. Сработало в трех случаях из трех. На месте стражей мрака я доверял бы женщинам тайны и требовал бы поклясться, что они никому не расскажут. Эйдосы загребал бы мешками! – с грустью сказал Корнелий.
Едва он это произнес, как из угла, заинтересованно шевеля усами, выполз большой жук. Даф быстро взглянула на него, и жук растаял.
– Осторожно! Мы не в Эдеме! – напомнила она.
Корнелий прикусил язык.
– А ты ответственная! – с уважением сказал он Даф.
Дафна смущенно зашторилась ресницами.
– Ага. Мне, еще когда я училась, говорили: «Даф, ты несерьезная, но ответственная». А я потом все думала, как это можно быть несерьезной, но ответственной. Получается, что можно.
Меф открыл окно, выпуская дневной жар. Над его головой кто-то оживленно кричал по телефону на незнакомом языке, вставляя отдельные узнаваемые слова: «накладная», «прицеп» и очень часто, раза по три в минуту: «дэнги ему не давай!»
– Озеленители… – задумчиво сказал Корнелий, выглядывая из-за плеча Мефа.
– А все-таки ты гад, Корнелий! – внезапно произнес Буслаев.
Связной света нахмурился:
– Почему это?
– Ну зачем тебе столько девушек? Как ребенок: котлету обмусолил, откусил и за следующую хватается.
Даф напряглась. Она ожидала, что Корнелий подскочит и вновь начнет вопить: «На два шага!», но страж света отнесся к обвинению философски.
– Я от природы общительный. Хочу дружить, разговаривать. Меня раздражает, когда люди сидят в своих раковинах как устрицы и не желают выглядывать. Это неправильно. А с кем дружить – с девчонками, с парнями, мне по большому счету без разницы.
Меф протянул руку.
– Отлично! Сейчас проверим!
Корнелий, недоумевая, уставился на его ладонь.
– Как проверим?
– Одолжи мне свой блокнот! – потребовал Меф.
– Зачем?
– Посмотрим, сколько у тебя там мужских телефонов и сколько женских. Если тебе без разницы – число телефонов будет примерно одинаковое. Или дружба у тебя кособокая получается.
Корнелий блокнота Мефу не дал, но сам заинтересовался и, покусывая большой палец, принялся поспешно листать странички.
– Быть этого не может!.. – бубнил он. – Есть мужские телефоны, точно знаю!.. Аня, Маша, Настя, Оля, Люба, Аня, Лариса, Юля, Аня, Катерина, Настя Пушкова, Анна, Марина, Аня, Ксюша, Анна, Эльвира, Настя, Маша, еще одна Аня… Тьфу, будь я Аней, я бы переименовался! Галя, Настя, Маша, Ксюша, Лена. Действительно, непонятно, куда делись парни… А, нашел! «Алексей Петрович – прокат горных велосипедов»! Пусть на меня упадет потолок, если Алексей Петрович – женщина.
Корнелий захлопнул блокнотик и победоносно уставился на Мефа.
– Ну, что я говорил? Есть мужчины!
– Хочешь сказать: равное количество?
– Людей сравнивают не по количеству, а по масштабу личности! – с пафосом сказал Корнелий. – Тут какие-то Ани с Юлями, а тут целый Алексей Петрович! Громада человечище! Ощущаешь разницу?
– Я ощущаю демагогию, – сказал Меф. – Приведи сюда пару своих Ань и хотя бы полдесятка Юль и докажи мне, что я не прав!
Корнелий торопливо замотал головой.
– И не подумаю! Тезис первый и единственный. Если хочешь жить долго и счастливо, никогда не знакомь своих друзей между собой. В противном случае ты невольно окажешься в роли дворника, который убирает чужой мусор и которого за это все пинают.
В дверь нервно постучали. Меф вопросительно оглянулся на Дафну. Та пожала плечами, показывая, что никого не ждет. Меф открыл. В дверях, глядя на него в упор, но явно его не видя, стоял Мошкин. Щеки у него были розово-пятнистые, как у помидора, который срывают заранее, чтобы он дозрел в ящике.
– Эй! Проснись! – Меф помахал у него перед глазами ладонью.
– Как вы тут живете? Как? Как? Как? – спросил Мошкин с ужасом.
– Одного «как» вполне достаточно. Нормально живем. Чайник есть, турник во дворе есть, а турник – это основа жизни… Опять же дачи на Рублевке, в которую должен врезаться трейлер, нам не попалось, – пояснил Меф.
Евгеша, не слушая, смотрел сквозь него взглядом патентованного городского сумасшедшего.
– Меня только что смертельно оскорбили!.. – сказал он, прыгая губами.
– Где?
– У вас в коридоре!
– Кто?
– Какие-то два парня. Я их первый раз в жизни вижу. Они вышли из комнаты, а я попался им на пути. Они меня выругали, один небрежно толкнул в грудь, и они ушли. Я мечтал, чтобы они меня ударили. Ведь мечтал же, да? Если бы меня ударили, я знаю, я бы дрался.
– Ты им что-то сделал? – не поверил Меф.
– Ничего. Просто коридор узкий. Ну почему со мной вечно такое, почему? – страдальчески произнес Евгеша.
Буслаев усмехнулся.
– Не подскажешь, который час? – спросил он после короткого размышления.
Мошкин нашарил взглядом висевшие на стене часы.
– Три двадцать.
Меф поднял глаза на циферблат.
– Купи очки! Четыре двадцать, – лениво поправил он.
– Разве? – удивился Евгеша. Он снова хотел посмотреть, но Меф поймал его голову и насильно отвернул от часов.
– Нет, одного раза хватит! Ты не склеротик! Вспоминай: три двадцать или четыре двадцать? Быстро!
– Ну хорошо… Четыре двадцать. Я ошибся, прости! – страдальчески признал Евгеша.
В ответ Меф толкнул Мошкина в грудь с такой силой, что Евгеша улетел на диван и плюхнулся рядом с наблюдавшим за ним Корнелием.
– Ты чего? – озадачился Мошкин.
– А того! Зачем ты уступил? – заорал на него Меф.
– Ты о чем?
– Ты был прав! Сейчас три двадцать!!! Я тебя нагло обманул, а ты проглотил!
Мошкин провел рукой по лицу с такой силой, будто желал вообще стереть лицо.
– Да, но я подумал, что, может, я не прав… – начал он.
– Не надо думать!!! Ты смотрел на часы! Своими глазами! Ты видел время! Зачем ты уступил?
– Сам не знаю, – признал Мошкин. Не пытаясь встать с дивана, он печально смотрел в потолок. – Я подумал: зачем спорить из-за ерунды? И вообще, что это меняет?
– Вот именно, что это меняет? И когда тебя толкнули, тебе не хватило уверенности. Ты сказал себе: «Что это меняет?» – и отправился страдать дальше. А надо было не страдать, а врубить!
– Правильно! На два шага и по хлопку! – прошептал Корнелий и, внезапно подскочив, выбежал в коридор.
На его исчезновение никто не обратил внимания. Мошкин и Даф смотрели на Мефа. Мошкин с преданным собачьим выражением, Даф – негодующе.
– Чему ты его учишь? – возмутилась она. – Ну хорошо! Допустим, Мошкин подрался бы с этими парнями. Были бы вопли в коридоре, шум… Прибежали бы еще парней двадцать – это же их общежитие. Ты бы, Меф, конечно, тоже выскочил, ввязался, и началось бы…
– Ну у тебя и воображение! – поморщился Буслаев. – «Был бы у меня внучок Иванушка, да сидел на лавочке да кушал бы яблочко, а полено б упало, и внучка бы прибило!» Чем больше думаешь в драке – тем больше получаешь.
– Подумать лишний раз никому не повредит. Смотри на вещи реально. Допустим, вы с Мошкиным их расшвыряли. Кто-нибудь из южан выхватил бы нож – у них с этим легче легкого. И что?
– А ничего, отрубили бы первым трем руки, остальные бы убежали… – хихикнул Меф, однако заметно было, что он озадачен.
– То-то и оно! А так Женю толкнули, но он поступил мудро – первым остановился. Пусть даже самолюбие немного и пострадало, – сказала Даф.
Меф, умевший ценить клишированные фразочки в искаженном контексте, расхохотался.
– Мудро ты поступил, Женя – первым остановился! – повторил он.
Мошкин посмотрел на Даф взглядом раненой лани, которую идут добивать.
– Я не Женя. Я Евгеша, – тихо и безнадежно сказал он.
Меф поперхнулся и больше не лез со своей иронией.
В дверях, сияя, нарисовался Корнелий. Веснушки самородным золотом осыпали его щеки.
– Ты отомщен, друг! Я нашел твоих парней! – сказал он Мошкину.
Мошкин вскочил. Меф захохотал, а Даф не на шутку встревожилась:
– Что ты с ними сделал?
– Сделал? Да ничего. Ребята оказались сознательные. Поначалу попытались сломать мне нос, так, для знакомства, но раздумали и ушли в военкомат проситься защищать родину. Надеюсь, в военкомате оценят их патриотический порыв, – сказал Корнелий, пряча флейту.
– ЧТО???
– Все предельно просто и никакого мордобоя! Как только у человека образуется очень много лишних сил, которые ему некуда девать, он должен немедленно отправляться в военкомат и защищать, защищать, защищать родину. Это отлично прочищает мозги! – уверенно заявил Корнелий.
Жалостливый Мошкин засомневался, не слишком ли это сурово. Он даже хотел их вернуть, но Корнелий объяснил, что защитников родины уже не остановишь. Они так спешили, что даже попытались угнать трамвай. Им это не удалось, и они ломанулись в военкомат бегом.
– Переборщил маленько с маголодией! Октавой выше взял! – повинился Корнелий.
Мошкин наконец вспомнил о цели своего визита.
– Арей хотел узнать все подробности про эйдос Улиты. Ну про то, как он оказался у вас, и все такое.
Меф рассказал.
– Ага. Я же запомнил, да? – рассеянно спросил Мошкин. – И еще я что-то должен был сказать. А, знаю! Арей велел вам сидеть тихо или у вас будут неприятности!
Мошкина выслушали, после чего Евгеша, вздыхая, отправился обратно в канцелярию. Корнелий проводил взглядом его грустную сутулую фигуру.
– Фи! Вам грозят неприятностями! Как банально! – сказал он.
– Когда грозит Арей – это совсем не банально, – заверил его Меф.

Глава 11
Ne huhry muhry

Страсти как орлы с железными клювами. Высматривают жертву сверху, бросаются и клюют. Сильный сгонит птицу, и тогда она взлетает и ищет новую добычу.
Бывает, что какая-то одна птица выберет слабого, вцепится в него когтями и долбит, пока не заклюет насмерть. Поначалу каждому человеку опасен лишь один орел, но когда человек ранен и ослаблен, бывает, что и несколько набрасываются разом и долбят уже до смерти.
Книга Света

Ирка стояла в дверях лодочного сарая и взглядом пыталась отыскать Багрова. Перед ней двумя рядами лежали перевернутые лодки. Десятка два днищ.
– Матвей! Я знаю, ты где-то тут прячешься! – окликнула Ирка.
Никто не отозвался.
«Ага, дуемся, не хотим разговаривать. Ну хорошо!» – азартно подумала Ирка.
– Слушай, Матвей, это же глупо! Мне что, лодки переворачивать? Я, между прочим, девушка! Максимальный вес, который мне можно поднимать, – это вес пулемета. И вообще тебе не холодно лежать? Ты хотя бы что-нибудь подстелил под спинку? Скажи просто: «да» или «нет».
Тишина.
– Слушай, Багров! Все! Мне надоел этот детский сад! Или ты немедленно перестаешь прятаться, или я ухожу!
Ирка демонстративно развернулась и, оставшись на месте, хлопнула дверью сарая. Потом быстро бросилась на живот, всматриваясь, не качнется ли одна из лодок. Ни одна не качнулась. Это было уже слишком. Багров, похоже, совсем не интересовался: ушла она или нет.
– А теперь я уйду на самом деле. Не театрально, а навсегда! Вы проквакали свое счастье, молодой человек! – громко сказала Ирка.
Она действительно хотела уйти, но тут совсем близко раздался непонятный звук. Ирка повернулась и метрах в пяти увидела еще одну лодку. В отличие от прочих, эта не была перевернута.
Ирка решила, что Багров ржет. Лежит на спине на деревянной решетке на дне лодки и ржет.
– Вот ты себя и выдал! Я специально сказала это, чтобы спровоцировать тебя на предсказуемую самцовскую реакцию! – с торжеством крикнула Ирка.
Она подбежала к лодке и озадаченно остановилась. На дно была постелена жуткообразная куртка с торчащей ватной подкладкой. На куртке лежал Багров. Звук, который Ирка приняла за смех, на самом деле был сонным бормотанием. Выражение лица у него было беспомощное, рот приоткрыт. Иркин гнев мгновенно улетучился.
«Нет, с такой достоверностью притворяться невозможно. Притворяющийся человек обычно лежит с суровым лицом анархиста, который поехал объявлять войну Вселенной, но по дороге у него поломался велосипед», – подумала она.
На гребном сиденье лодки лежала кроличья шкурка – нежно-серебристая, с подпалом. Ирке случалось видеть ее и прежде, и уже тогда Ирку поразил ее размер. Она представляла себе кроликов значительно меньше.
«Мне нравится ее гладить, хотя я смутно чувствую, что гладить шкуру неловко. В этом есть что-то некрофильское», – как-то сказал ей Багров.
Шкурку подарил ему приятель – сторож яхт-клуба, радостный толстяк с жилистыми ногами, поэт и через черточку философ, сто двенадцать раз уволенный по собственному желанию со ста двенадцати работ, что составляло особый предмет его гордости.
Фамилия у «через черточку философа» была распространенная – Кузнецов. Как поэт, он не мог смириться с этим проявлением обыденности и подписывался «Кюзнецов», ссылаясь на какое-то особое родословное дворянское древо.
– Понимаешь, он мне рассказывал, что завел кролика осознанно, чтобы стать убийцей и почувствовать, каково это. Но когда кролик прожил у него с месяц, Кюзнецов раздумал становиться убийцей и попытался сбагрить его кому-нибудь. Бесполезно! Никто не берет. Кролики только в мультиках пупсики. А так они только жрут и пачкают опилки, особенно если не с кем плодиться.
– Фу! – поморщилась Ирка.
– Чего фу-то? Кто виноват, что кролики так устроены? В общем, года через два кролик съел что-то неудачное и развесил уши. Кюзнецов оставил себе шкурку, а потом подарил ее мне. Говорит, у себя никак нельзя было оставить. Когда он видел ее, начинал машинально нашаривать на полке коробку с овсянкой.
– Сложный он человек, – заметила Ирка.
Багров кивнул.
– Все хорошие люди на самом деле сложные. Некоторые притворяются простыми, но без особого успеха, – сказал он.
Ирка долго смотрела на спящего Багрова. В лице Матвея она замечала то, что прежде пряталось от нее – детскую, почти деликатную мягкость, смешное непоследовательное упрямство и, наконец, жертвенность и благородство. Таким Ирка видела его впервые. Ей чудилось, что она встретилась с новым, незнакомым, неожиданным человеком.
Не успела она впитать лицо Матвея в жадную свою память, как Антигону, заявившемуся в лодочный сарай вместе с хозяйкой, пришла оригинальная, близкая к гениальности мысль попрыгать с лодки на лодку.
Техника прыжков у кикимора была лягушачья. Согнуть короткие ноги в коленях, опереться длинными руками и вдруг выстрелить всем телом с удивительной резвостью. Пару раз он прыгнул удачно, но потом прогнившая лодка, в которую Антигон врезался не ластами даже, а головой, проломилась с сухим треском, похожим на выстрел. Еще громче был вопль, который издал при этом кикимор.
Матвей открыл глаза. Резко сел в лодке. Шевельнулось весло. Заплакала, жалуясь, уключина.
– О, привет, валькирия! Давно ты здесь? – спросил Багров.
Беспомощность исчезла. Лицо стало жестким, ироничным – приобрело обычное свое выражение. То детское, мягкое, что привлекало Ирку, спряталось, улиткой заползло в панцирь.
«Ну вот! Опять! Странные мы существа, люди. Все хорошее скрываем как проказу. Сворачиваемся, выставляем рога, обиваем себя жесткой арматурой, чтобы жизнь, пиная нас, сломала ногу», – разочарованно подумала Ирка.
– Некромаг не должен спать! – сказала она вслух.
– А что должен делать некромаг?
– Некромаг должен чутко дремать, сжимая в руке кинжал и имея на лице тень рока! Ты же дрых без задних ног как студент, заваливший экзамен, который знает, что ему поставят на второй пересдаче, потому что на третью преподу будет лень тащиться, – сказала ему Ирка.
Багров провел рукой по лицу, стирая сон.
– Давно ты не заходила. Я скучал, – сказал он.
Ирка слегка покраснела. Ей приятно было это слышать.
– А что, любительницы печенья больше не навещают? – спросила она сочувственно.
– Нет.
– Чего так плохо-то? А самому к ней прийти? Побегать по супермаркету, натащить полную норку консервов? Если хочешь, чтобы женщина тебя любила, всегда корми ее из чистого тазика. Разве не это твой коварный принцип женского приручения?
Багров нахмурился:
– В каком женском журнале ты вычитала этот бред?
– Ни в каком. Своим умом дошла. Так что с любительницей печенья?
– Ничего. Любительницы печенья идут по министерству дружбы и простого общечеловеческого интереса, – хладнокровно сообщил Багров.
Ирка с подозрением вспомнила длинные, как у цапли, загорелые ноги. Девушки с такими ногами приспособлены к дружбе не больше, чем свинья к классическому балету.
– Да? Вот как это теперь называется? А я по какому министерству у тебя прохожу?
– По министерству «доведи-меня-до-белого-каления». Я решил, что больше не буду стоять на светофоре. Знаешь, на каком-нибудь дико оживленном проспекте, бывает, торчишь по два часа, ждешь зеленого, а лампочка перегорела или светофор заклинило, – зевнул Багров.
– А, ну да… – только и нашлась сказать Ирка.
– Правда, бывает и по-другому. Только плюнешь и уйдешь от светофора, а потом случайно обернешься, а он раз: зажегся зеленым. Выходит, недотерпел и все потерял. Так что я, пожалуй, еще подожду, – произнес Багров, лукаво и насмешливо вглядываясь в нее.
– Жди-жди! Только учти: полезешь через дорогу по-наглому – попадешь под автобус, – предупредила Ирка.
Багров подул на кроличью шкурку, заигравшую серебристым подпалом.
– Ну и зачем ты здесь? С трудом верится, что ты ехала через весь город, чтобы спросить, по какому министерству проходит девушка с печеньем, – проговорил он насмешливо.
– Я телепортировала. Это одна секунда.
– Значит, рисковала влипнуть в лодку… Лодка с женской головой. А что? Заманчивое украшение. Говорят, приносит кораблям счастье, – сказал Багров.
– Не смешно. Мне нужна твоя помощь. Я должна найти одного человека… У некромагов есть такой дар? – спросила Ирка, спеша миновать опасную тему.
Губы Багрова шевельнулись уклончиво и недовольно.
– Понятия не имею, что есть и чего нет у некромагов. Я ученик волхва…
– А я наглая девица с копьем!
Багров усмехнулся.
– Вот и познакомились! Ладно, что за человек? Он хотя бы жив? – уточнил Багров.
– Это я и хочу узнать. И вообще что-то о его судьбе.
Матвей задумчиво кивнул.
– Ничего не обещаю. Фотография? Описание? Что-нибудь есть?
С небрежностью слишком расслабленной, чтобы можно было поверить в ее искренность, Ирка сунула ему выпрошенный у Гелаты снимок. Густые брови Багрова дрогнули.
– Не знал, что ты любишь фотографироваться в театральных костюмах. Но вообще тебе идет! – сказал он будто небрежно, но со скрытой нежностью.
– Это не она! – наябедничал Антигон, высвободивший свою котлообразную голову из проломленной лодки.
Его шевелюра, густая на висках и редкая сверху, с апельсиновым блеском макушки, восторженно вздыбилась. Багров недоверчиво покосился на кикимора, затем перевел глаза на Ирку.
– Шуточки шутим?
Ирка молчала. Багров выдернул снимок у нее из пальцев. Дважды он вскидывал глаза на Ирку и вновь переводил их на фотографию.
– Если это правда, то сходство ошеломительное! У нее не просто твои глаза, но и твой взгляд!
– Какой еще «мой»? – Ирка попыталась замаскировать интерес недовольным голосом.
– Ну смотри: исподлобья, немного недоверчивый. Так смотрит совсем маленький, еще не говорящий ребенок на незнакомого человека. Смотрит, а сам словно спрашивает: ты друг или враг? Он готов и заплакать, и улыбнуться – в зависимости от того, как себя с ним поведут.
Ирке внезапно захотелось двинуть Багрова веслом. Оглушить его, чтобы он ничего не помнил, а потом поцеловать. Она поспешно прогнала дурацкие мысли. Нет, не стоило так долго смотреть на спящего некромага.
– Теперь понятно, почему другие валькирии мне не доверяют. Они считают, что я, как и та, другая, способна на непредсказуемые поступки, – сказала Ирка.
– На непредсказуемые поступки? А что конкретно она сделала? – заинтересовался Багров.
«Влюбилась в стража мрака, да так, что приняла его проклятие вначале на свое копье, а потом на себя!» – хотела сказать Ирка, но раздумала.
– Точно не помню. Глупость какую-то, – сухо ответила она.
Багров осторожно положил снимок на край лодки.
– Странно, что вы так похожи. А та валькирия, от которой ты получила копье, была такой же? – спросил он, поворачиваясь к Антигону.
Кикимор замотал головой.
– Ничего общего.
– А до нее?
Антигон снова замотал головой. В его выпуклых глазах стояла печаль. Ирка знала, что он любит и помнит всех своих прежних хозяек.
– Тогда почему предыдущая валькирия нашла именно Ирку? – спросил Багров.
– Это во многом выбор шлема и копья. Конечно, и валькирия тоже принимает решение, но их выбор должен совпасть, – пояснил кикимор.
– Прошло столько лет, и круг замкнулся, – задумчиво произнес Багров.
– Что ты этим хочешь сказать? – настороженно спросила Ирка.
– Ничего. Странно, что копье вновь нашло себе такую же хозяйку.
– Ты можешь узнать, что стало с той валькирией?
– Сколько лет назад она жила?
– Около пятисот. Ровно пятьсот, – сказала Ирка, вспоминая пророчество.
Багров медленно покачал головой.
– Боюсь, что нет. Слишком много времени прошло. Чтобы найти человека, который жил так давно, нужно всполошить столько древних духов, что мы с ними никогда не расплатимся. Духи, видишь ли, равнодушны ко всему, кроме эйдосов и крови… Плату же они требуют чудовищно назойливо. В большинстве случаев даже вперед, хотя иногда и соглашаются подождать, – сказал Матвей.
– Получается, тупик?
Багров облизал губы.
– Есть, правда, промежуточный выход. Я могу посоветовать, как тебе перенестись туда, где валькирия сейчас. Только едва ли способ тебе понравится, – добавил он неуверенно.
– И что за способ?
– Представь валькирию – метни в нее копье. Копье попадет в цель, где бы она ни находилась, а сама перенесись к копью. Ты же можешь перенестись к собственному копью? – спросил Багров.
Ирка уставилась на Матвея как на больного. Нет, психически нормальных некромагов не бывает. Дар некромагии подпитывается мраком и ни при каких условиях не может служить свету. Существуют «темные» некромаги и некромаги, пока не осознающие, что дает им силу. Пусть даже они совершают отдельные добрые дела. В их сознании уже сидит страшная инфекция всемогущества. Человек то, чем он занимается. Нельзя долго забивать головой человека гвозди, а после удивляться, почему голова стала похожей на молоток.
– Ты это серьезно? – спросила Ирка тихо.
– Да. А чго такого? – удивился Матвей.
– Но я же убью ее! 
– Не убьешь, потому что она, вероятно, мертва. Скорее всего, копье воткнется в могилу. И не надо смотреть на меня, как на сумасшедшего. Я же говорил, что способ тебе не понравится. Все, забыли!
Вид у Багрова был недовольный, и Ирка поняла: он сожалеет, что вообще упомянул об этом способе.
– Погоди! Копье я, конечно, бросать не буду, но все-таки что-то в этом есть. А если я попытаюсь перенести не копье, а шлем? – осторожно спросила Ирка.
– Ты хочешь бросить в валькирию шлемом? – с иронией полюбопытствовал Багров.
– Зачем «бросить»? Я сказала «перенести». Шлем знает свою прежнюю хозяйку ничуть не хуже. Правда, гарантии, что получится, нет, но стоит попробовать.
Не слушая возражений Багрова, Ирка вызвала шлем. Вот и он – серебристый, крылатый, со стреловидным выступом, защищающим лоб и верхнюю часть переносицы. Надев его на руку, Ирка провела ладонью по прохладной поверхности, пытаясь мысленно передать, чего она от него хочет. Шлем едва заметно потеплел.
Ирка повернулась лицом к свету, бьющему в открытую дверь лодочного сарая. Багров встал рядом, готовый последовать за ней, куда бы она не перенеслась. Размахивая булавой, к ним подскочил Антигон.
– Эй вы, оба! Имейте в виду! Я сарай сторожить не останусь! – заявил он.
– Тогда хотя бы не вращай глазами! – предупредила Ирка.
Лучше бы она этого не говорила.
– Что, противно? – воодушевился кикимор. – А еще я умею проворачивать их зрачками назад. Это у меня упырское, во второго дедушку.
– А маньяков у тебя в роду не было?
– Разоблаченных не было, – многозначительно заверил ее Антигон.
Валькирия-одиночка заставила себя сосредоточиться и выбросить из головы все лишнее. Голоса Багрова и Антигона отодвинулись и стерлись, как профиль на старинной монете. Ирка смотрела на шлем и пыталась представить ту, которая была так на нее похожа.
– Иди! – приказала она шепотом.
На мгновение шлем стал обжигающим. Потом вспыхнул и исчез. Не оглядываясь на Матвея и Антигона, Ирка рванулась следом за шлемом и растаяла в золотистой вспышке.
После короткого стремительного перемещения она, спружинив, приземлилась на носки и почти сразу увидела свой шлем, блестевший в траве на вершине небольшого, поросшего травой холма. Слева синел вершинами еловый лес. Впереди было поле, прорезанное глубоким оврагом. По оврагу к лесу ползла блестящая змейка ручья.
По лугу к Ирке уже шел Багров. Чтобы не столкнуться с ней, он перенесся ближе к лесу. В воздухе, метрах в двух, материализовался Антигон и, нелепо размахивая руками, плюхнулся на землю. Выпуклые глаза кикимора сердито скользнули вокруг. Колючие вершины елей отразились в них как в лупе. Сразу же кикимор вскочил и, прихрамывая, отправился поднимать булаву, скатившуюся в ручей.
– Перелет! А кто виноват? Ясно кто – гадская хозяйка! – пожаловался он Ирке.
Ирка внимательно оглядела луг, но так и не нашла ничего, что могло служить валькирии-одиночке жильем. Ни дома, ни землянки. Если что-то и существовало, время скрыло все следы.
– А где?.. – тихо начала Ирка и замолчала.
Она внезапно осознала, что все это время вопреки всему смутно надеялась на чудо. На то, что увидит валькирию живой. Как будто и не было этих пятисот лет и принятого на себя проклятия.
Подошедший Багров коснулся ее руки и показал на холм, на котором блестел шлем.
– Ученики волхвов могут видеть сквозь землю… – тихо сказал Матвей.
Ирка долго молчала, глядя как ветер нежно, точно волосы, шевелит траву. Ей казалось, она стоит на своей собственной могиле, и это странное раздвоение и пугало, и радовало ее, наполняя сладкой и недавящей печалью.
– Зачем это странное сходство, если ее уже нет? Почему копье и шлем – ее копье и шлем – выбрали меня? – спросила наконец Ирка.
Этот вопрос мучил и терзал ее, особенно потому, что отгадка, как она ощущала, была где-то рядом. Зудела в воздухе, как комар.
Матвей наклонился и погладил траву, точно пытался получить у нее ответ.
– Ты появилась, потому что она прощена и очищена от проклятия! Однако света она пока не заслужила. Вот ей и дали второй шанс. И этот шанс – ты! То, как ты пройдешь свою дорогу,  – сказал он, бережно нашаривая слова.

Глава 12
Plus sonat quam valet

Если прогресс и дальше будет двигаться в том же направлении, когда сильные подминают и порабощают слабых, вскоре вся земля будет заселена новым племенем убийц. Холодных, эффективных убийц со слабыми и рыхлыми телами, которые убивают не потому, что хотят, а потому, что считают это необходимым.
Книга Мрака

Арей отбыл куда-то с утра. Секретарше он сообщил, что едет регистрировать арендные договора в главную Канцелярию, однако опытная Улита успела заметить, что он поддел под плащ кольчугу. Мило покивав шефу и пожелав ему счастливой регистрации, ведьма дождалась, пока за ним закроется дверь, и стала прогонять из канцелярии Мошкина, Нату и Чимоданова.
– Эй вы, гномы! А ну марш проветриваться! Ударная работа отменяется! Шеф свалил на очередную разборку! – крикнула она.
Ната сразу радостно встрепенулась.
– Я буквально на минутку! – сказала она.
– Знаем мы твое на минутку. «Ушла за хлебом – ночевать не жди», – язвительно, но вместе с тем не без одобрения заявила Улита.
Петруччо, которому хотелось похимичить у себя в комнате и что-нибудь взорвать, предпринял попытку незаметно остаться, однако ведьма сказала:
– В твою лохматую голову не приходила мысль, что слово «выходной» чем-то смахивает на слово «выход»? Вот осознай это и марш на выход, пока тебя не вынесли ногами вперед!
Чимоданов осознал и грустно очистил помещение. Улита покрутилась в офисе еще минут двадцать, после чего повесила снаружи табличку «САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ» и с удовольствием захлопнула дверь перед носом очередного дрожащего комиссионера.
Ничто так надежно не отвлекает женщину от неприятных дум, как поход по магазинам. Этим ведьма и намеревалась заняться и, чтобы не ходить пешком, нагло вызвала Мамая, который прикатил на неожиданно маленькой, канареечного цвета машинке. Небольшая, едва заметная дырочка в лобовом стекле была похожа на сквозной удар камнем.
Назад Улита вернулась только вечером. Заднее сиденье канареечной машинки было завалено пакетами. Ведьма, ударно потрудившаяся на ниве приобретательства, сидела рядом с издерганным Мамаем довольная и умиротворенная.
Пакетов было так много, что Улите пришлось пробираться в русское отделение мрака спиной вперед. Мамай ей не помогал. Он, как истинный водила, принципиально не держал в руках ничего тяжелее руля. Когда требовалось что-то поднять или выгрузить, у него моментально обнаруживались радикулит, грыжа и другие профессиональные шоферские заболевания, проистекающие от нежелания покинуть самодвижущуюся кибитку.
В офисе Улита швырнула пакеты на кожаный диван и сама хотела обрушиться сверху, но тут нечто заставило ее застыть. Она увидела, как дверь кабинета Арея скрипит и открывается.
– Вы уже вернулись, шеф? И как договора? Многие успели убежать? – громко спросила Улита, торопливо ища глазами, куда спрятать пакеты.
Предпринять она ничего не успела. Из кабинета Арея, ковыряя в зубах карандашом, вышел… Грошиков. Увидев ведьму, он слегка смутился, но тотчас приветливо заулыбался и помахал Улите рукой.
– Что ты тут делаешь? – прошипела Улита.
Она решила, что на нее надвигается шиза. Увидеть в канцелярии Грошикова она ожидала в последнюю очередь.
– Как что? Тебя жду. Брожу тут от скуки! Миленько так! Работать можно! – жизнерадостно одобрил Грошиков.
Улита недоверчиво уставилась на него. Ей казалось: она сходит с ума. Простой смертный на Большой Дмитровке, 13, без приглашения и в отсутствие хозяев! Проще допустить, что у нее в мозгах произошло короткое замыкание, чем поверить, что это правда. А пятое измерение? Что оно, прямо так его и пропустило?
– Как ты сюда попал? – недоверчиво разглядывая его, спросила Улита.
– Как-как? Не через трубу же. Уборщица открыла, – небрежно пояснил Грошиков.
– Уборщица? – с недоумением переспросила Улита, впервые узнавшая, что в штате русского отдела мрака есть уборщица.
– Ну да! Маленькая такая, сморщенная, с рюкзачком.
– С рюкзачком? – быстро переспросила Улита.
– Угум-с. На грустную бомжиху похожа! Я ей объяснил, что я твой жених. Заявление, мол, подали. Приходите на свадьбу, бабуся! Ты не против?
Улита только и смогла, что покрутить пальцем у виска. Чтобы пригласить Мамзелькину на свадьбу – нужно быть контуженым.
– Да ладно тебе, не злись! А что я мог еще сказать? Бабкам надо доступно все объяснять, на пальцах, в доступной их пониманию форме, – принялся оправдываться Грошиков. – Ну и кадры у вас, между нами…
Улита изумленно икнула.
– Она сама тебе сказала, что она уборщица?
Грошиков нетерпеливо поморщился. С его точки зрения, тема себя исчерпала. Преуспевшим людям не принято замечать уборщиц. И уж, во всяком случае, рассказывать о них подробнее, чем в двух предложениях.
– Сам догадался. А кем еще может быть старуха с рюкзачком? Финансовым директором? Главным акционером? Кстати, а она что, швабру с собой носит? Стыдно, девушка, стыдно! Особняк арендуете, чай, не за десять копеек, а на швабру денег не наскребли.
Улита молчала, разглядывая его. Ей мнилось: она впервые видит такого абсолютного, без малейших посторонних примесей болвана. Грошиков с удовольствием откинулся в кресле. В его груди кипела нерассказанная история.
– Вообрази! Прихожу я где-то час назад. Вижу: стройка. Ну, думаю: ремонтируются люди, это хорошо, позитивно. Есть процесс – есть динамика! Подлезаю под леса. Смотрю: у дверей юноши крутятся. Тощенькие такие, улыбчивые, человек пять. Окружили меня, за руки трогают. «Вот, говорят, пришли сдать деловую отчетность, а закрыто среди рабочего дня. Непорядок!» Ну поболтал с ними…
– О гуру рассказал? – не выдержала Улита.
– И о гуру. Хорошие ребята оказались. Прониклись. Обещали прийти. Очень им, по-моему, понравилась идея взаимного духовного роста. И я тоже понравился.
В последнем Улита не усомнилась. Суккубы – ребята влюбчивые.
– А как ты вообще узнал, где меня искать? – спросила она.
– Да так, разные существуют источники… Знать, где работают все красивые девушки города, – первейшая обязанность настоящего мужчины! – мартовским котом промяукал Грошиков.
Улита фыркнула. Грошиков понемногу начинал ее развлекать. Прытко! Завербовать в секту пятерых суккубов! Арея это развеселит.
– В общем, те ребятишки покрутились, телефончиками со мной обменялись – слиняли. Остался я один. Нет уж, думаю, дудки! Не отступлю. Быть не может, чтобы внутри никого не было. Хоть сторожа! Барабаню я в дверь, минут десять барабаню – тишина!.. Ну а дальше уже рассказывал: открывает старуха. Впустила меня, поговорили. Сел я за стол, жду тебя. А старуха все ходит и ходит. Глаза мозолит, в кабинет ныряет, булькает там чем-то. Небось, коньяк у шефа твоего отливает. В общем, она меня достала, и я ее отправил.
– Куда?
– Да никуда. «Идите, мамуля, домой, а я тут свою невесту подожду».
– А она?
– Что она? Соглашается. Глазки закатила, всмотрелась в меня внимательно. «Ну до скорой встречи!» – говорит. Прям такая роковая вся, я умиляюсь!
Улита подумала, что на месте Грошикова она бы умиляться не спешила.
«Деревенский пастушок» бродил по приемной, все разглядывая и до всего дотрагиваясь. Беспокойными ручками он напомнил Улите Ромасюсика. Только тот больше смахивал на хлопотливого попугайчика, здесь же зверек был явно покрупнее. По меньшей мере, ласка или лиса, хотя и не без ослиных ушей.
– Странная у вас контора! Мрачновато, бестолково, грязно! – попенял Грошиков, ковыряя ногтем пятно черного воска на столе Улиты.
– Так взял бы тряпку и потрудился. Помог старушке! – предложила ведьма.
Однако назойливого желания трудиться Грошиков не проявил.
– Чем, ты говоришь, вы занимаетесь? Оптовой продажей бельевых прищепок? А где тут бельевые прищепки, где образцы?
– Да вон! – сказала Улита, щелкая пальцами.
Грошиков недоверчиво оглянулся и увидел.
– Ого! Живописно! А почему прищепки торчат в белье? И мокрое все? – спросил он озадаченно.
– Дизайнерская находка, – пояснила Улита, которая полторы секунды назад нашарила веревку с прищепками в Тульской области и протащила ее по воздуху сквозь туман и грозовые облака.
– А вообще символично! – одобрил Грошиков, созерцая растянутую мужскую майку, на которую потемневшие от времени прищепки насели густо, как раки на тухлое мясо. – Художественно так! Простые, можно сказать, люди являются потребителями вашего товара, и вы это всесторонне подчеркиваете. А прайс посмотреть можно?
– Что? Тоже прищепками хочешь заняться?
– Да нет, просто из любопытства.
– Прайс только тем, кто уже оплатил товар. Для отсечения болтливых, назойливых и нежелательных клиентов, – отрезала Улита.
Грошиков засмеялся, и вновь незримо затряслись медяки в копилочке. Неожиданно смех прервался. На глаза «пастушку» попалась стоящая боком деревянная колода, в которой глубоко торчал топор.
– А это для тех, кто забыл купить прищепки? Теперь я понимаю, почему у вас так хорошо идут дела! – Довольный своим чувством юмора, Грошиков попытался выдернуть топор.
Улита следила за его потугами с беспокойством. Это был топор, подаренный Ареем Чимоданову – тот буйный топор, что насылал на своих владельцев вспышки гнева.
– Не надо его трогать! Очень прошу! – попросила ведьма нежно.
– Почему? Думаешь, поломаю? – выдохнул Грошиков, пытавшийся раскачать упрямившийся топор.
– Не в этом дело! Просто я с детства боюсь мужчин, у которых в руках что-нибудь, кроме пива и газеты, – настойчиво повторила ведьма.
Грошиков пожал плечами и отошел. Все равно топор не поддавался, и «пастушок» был рад, что у него появился повод отступить без урона.
– Я не рассказывал, что учусь управлять предметами? – спросил Грошиков самодовольно.
– Нет.
– Пока, конечно, мелкими. Клочками бумажки, куриными перьями. Надо сказать перу: «Послушайся меня! Дай мне познать тебя!» Если повторять это достаточно часто и отдавать этому всю душу, предмет послушается.
– И кто вас учит разговаривать с предметами? – с подозрением спросила Улита.
– Наш гуру! – произнес Грошиков с гордостью. – Я рассказал ему, что у меня новая девушка. Он тебя в целом одобрил. Просил, чтобы ты пришла. Он передаст тебе свою нежность и свое одобрение.
Ведьма поперхнулась.
– А без нежности и одобрения нельзя? – спросила Улита.
Она проходила курс общения с сектантами. Им можно иногда вежливо поподдакивать, но вот ходить с ними никуда не надо.
– Нет. Моя душа для него – открытая книга. Он должен знать всех, с кем я общаюсь, или контакт не будет полным. Ты пойдешь со мной? – Голос Грошикова стал настойчивым.
– Уже вечер, – сказала Улита.
– Мой гуру не спит. Ни днем, ни вечером, ни ночью.
– А я вот сплю! – сказала Улита зевая.
Грошиковский гуру ее абсолютно не интересовал. Слишком много всевозможных «гурей» приходило к ней на неделе продлевать арендный договор. Да что там многие? Все приходили. Быть гуру без лицензии мрака так же стремно, как держать на рынке ларек без нужных разрешений и бумажек. В пять минут проторгуешься. Уж кому-кому, а альтернативщикам это хорошо известно.
Грошиков страдальчески задумался.
– Не хочешь идти? Не надо! Тогда дай мне три капли своей крови! – попросил он.
– Зачем?
– Гуру по крови скажет: подходишь ты мне или нет. Он провидец! – заявил Грошиков.
– Подхожу ли я тебе? А ты-то мне сам подходишь? – вспылила ведьма.
«Пастушок» молчал, только сопел. Улита решила смилостивиться.
– Ну так и быть! – сказала она великодушно.
Конечно, кровь – сильнейший магический рычаг, однако Улите пришло в голову, что ничего ужасного с ней случиться не может. Она и так уже со всеми потрохами принадлежит мраку. Странное безразличие охватило Улиту. Она позволила Грошикову приблизиться к ней с одноразовым шприцем («Подготовился, гад!» – подумала она мимолетно) и набрать у нее немного крови.
Она заметила, что, втыкая шприц, Грошиков побледнел. Улита мельком подумала, что бедняга, похоже, раньше не работал с кровью.
«Тоже мне, вампир начинающий нашелся!» – подумала она и велела:
– А ну-ка улыбнись!
– Зачем?
– Зубы, говорю, покажи!
Грошиков неумело оскалился. Улиту главным образом интересовали глазные. Не выдвинулись ли? Не увеличились ли в размерах? На оба вопроса ответ был: «нет». Улита успокоилась.
– Умница! Хороший мальчик! Кариеса нет! – сказала она и похлопала Грошикова по щеке.
Набрав крови, «пастушок» быстро спрятал шприц. Затем, воркуя как голубь у мусорки, он медленно приблизился к Улите. Ведьма наблюдала за ним насмешливо и спокойно.
Грошикову стало неуютно.
– Эй, ты чего?
– Вырастать из человека страшно. Когда любишь, а потом видишь, что он ничтожен. Или что ты его не стоишь. Или что судьба развела вас, – задумчиво проговорила Улита, глядя куда-то сквозь него.
– И это хорошо? – спросил Грошиков.
Улита встрепенулась, точно человек, внезапно осознавший, что он в комнате не один. Она поняла, что разговаривала сама с собой.
– Не люблю людей, которые спрашивают «и это хорошо?» В этом вопросе есть что-то провокаторское. Все разнюхать и остаться в стороне, – наждачным голосом произнесла ведьма.
Вконец озадаченный, Грошиков, видно, решил пойти ва-банк. Бочком, как краб, он приблизился к Улите и схватил ее за руку. Улита не стала вырываться, но посмотрела на руку Грошикова с интересом созерцательным и отчасти зоологическим, в духе: «И как, вы говорите, называется эта рыхлая медуза с пятью щупальцами?»
Все эти дни ведьме казалось, что заменить Эссиорха кем-то – пусть даже и Грошиковым – отличная идея, а теперь вдруг стало скучно и неинтересно. Все равно как наглотаться жидкости для мытья посуды и считать, что почистил зубы.
– Вы что, юноша, интересуетесь марионетками мрака? – спросила она.
Вопрос встревожил Грошикова. Глазки под белесыми бровками заметались.
– Какими марионетками? – спросил он, поспешно убирая руку.
Улите стало жаль его.
– Не обижайся! Разве ты не знаешь, что разум женщины фундаментален? Он стоит на прочном фундаменте гормонов… Ну да не грузись! Истерически говоря, я сегодня не в форме, – сказала она великодушно.
Грошиков еще раз моргнул. Он предпочитал иметь дело с чем-то более конкретным. Когда, сколько, почем и в какие сроки. Сейчас же понимал только, что его динамят. С другой стороны, крови он набрал. Даже, пожалуй, побольше, чем три капли.
Гуру будет доволен. Кровь – это контроль. Тот, чью кровь принесли гуру, навеки становится рабом того, кто добыл его кровь. Если же раб, в свою очередь, добудет кровь и завербует нового члена, тот сделается уже рабом раба. Со временем выстроится пирамида, наверху которой будет стоять великий гуру. И, возможно, где-то сразу под ним или не очень далеко – он, Грошиков.
«Пастушок» даже прослезился, мечтая, как прекрасно это будет. У него появится много рабов, а возможно, что и рабынь.
– Я тебе позвоню? – спросил он не без ехидства, уверенный, что уже завтра-послезавтра Улита будет бегать за ним, как преданная болонка.
– Попытайся, – согласилась Улита равнодушно. – Звони мне хоть с отрезанной трубки таксофона. Если мне захочется с тобой поговорить – я сниму.
– А номер? – не понял Грошиков.
– Какой тут может быть номер? Набирай любой. Главное – четко продумай, что новое ты собираешься сказать.
Слегка озадаченный, Грошиков ушел, придерживая в кармане шприц и думая про себя, что вскоре он сочтется с этой вздорной девицей.
«Конечно, любовный многоугольник – фигура устойчивая, да только больно уж этот тип противный. Или, может, негодяй Эссиорх сделал меня сторонницей более простых геометрических решений?» – думала тем временем Улита.
Проводив Грошикова, ведьма повернулась к двери спиной и, присев рядом на корточки, задумалась. Как никогда раньше, она ощущала внутреннюю сосущую пустоту и одиночество.

* * *

Дверь скрипнула. В щель просунулся хрящеватый белый нос. Улита скосила на него глаза. Нос был совсем рядом и озадаченно вертелся, ее, Улиту, пока не обнаруживая.
Улита решила, что это снова Грошиков, заявившийся, чтобы сказать последнее «прощай». Это был уже перебор. Капля никотина убивает одну лошадь, две обезьяны, двадцать два голубя или семь кроликов. Больше убивает только сюсюканье.
Стащив с ноги туфлю, Улита прицелилась для броска и застыла в позе австралийского аборигена, который с бумерангом в руке в страстном нетерпении поджидает птицу. Когда дверь открылась, Улита с победоносным воплем метнула туфлю.
В приемную вошла Ната.
– Опа! Прошу прощения! Акела не промахнулся. Он не в того пальнул! – сказала Улита виновато.
Ната, едва заметившая, что над ее головой что-то пронеслось, равнодушно оглянулась и посмотрела на туфлю.
– И так все фигово. Коростой покрылась, чешусь вся, а тут еще ботинки летают! – сказала она.
Улита заинтересовалась:
– Коростой, говоришь? А ну-ка, встань к свету!
Ната послушно передвинулась ближе к окну. Улита внимательно оглядела ее. Красная, с трещинами корка начиналась от подбородка и охватывала всю левую щеку, до глаза. Улита хмыкнула. Даже протянула палец, чтобы потрогать коросту, но раздумала и палец убрала.
– Это все из того пятнышка выросло? – спросила ведьма с любопытством.
– Да. Пробовала всякие мази из аптеки – не помогает.
– Ну что тебе сказать, душа моя? Мази и не помогут. Сглазили тебя, душечка, – сказала Улита.
– Кто сглазил? – напряглась Вихрова.
Улита надула щеки и обвела взглядом стены.
– Кто-то сглазил. Мир не без добрых людей. Ты все еще влюбляешь в себя всех подряд?
Ната уставилась в пол.
– Ну вот тебе и ответ. Кто-то из них и сглазил.
– Но кто?
Улита фыркнула.
– А я откуда знаю, родная моя? Это мог быть сглаз, о котором человек даже и не подозревает. Скажем, чья-то бабулька была ведьмой уровня эдак повыше среднего, которой немного не повезло в личной жизни. Пока она потрошила кошек, закапывала в муравьиную кучу живых лягушек и гадала на кофейной гуще, любимый муж умчался на крыльях любви, оставив в шкафу носки, а на столе записку: «Надюша, не могу простить тебе пригоревшей яичницы! Не люблю, не целую. Твой Потап» .
– Чушь! – мрачно сказала Вихрова.
– Ну чушь и чушь! Это я так, навскидочку бредю двенадцатым калибром. Записка это так, от фонаря. Потап мог, по идее, быть и неграмотным. Ведьма очень расстроилась и наложила на всех прямых потомков своего мужа заклятие, что всякая девушка, которая попытается вскружить им голову забавы ради, не имея в поле зрения дверей загса, покроется коростой. Да будет мое слово верное, на острове Буяне, в море-океане, тра-ля-ля-ля. Потом пошла и, злорадно ухмыляясь, утопилась в пруду, чтобы сглаз было невозможно снять. Оплатила сглаз ценой души. Скромный такой тариф сотового оператора. Смешно?
Ната даже не попыталась улыбнуться.
– Ты серьезно? – спросила она.
Улита заверила ее, что версия, конечно, рабочая, но вполне возможная. В любом случае, пока Ната не найдет того, от кого пришел к ней сглаз, от коросты избавиться не удастся. Более того, короста постепенно покроет все тело Наты.
– А как я его найду? – спросила Ната, с надеждой глядя на ведьму.
– Вот уж не знаю, – небрежно уронила Улита. – Видно, придется всех подряд перебирать. Сколько ты в день в себя в среднем влюбляешь? Человек двадцать?
Ната потупилась. Это было еще очень заниженное число. Правду она не решилась бы озвучить даже сейчас.
– В общем, считай сама! Первое пятно обычно появляется дней через пять после встречи с тем, на ком сглаз. Ну пусть через десять. Вот и ищи всех этих людей.
– Как я их теперь найду? – спросила Ната испуганно.
Улита похлопала Вихрову по плечу.
– А вот это я уже без понятия… Придумай что-нибудь! И, кстати, умоляю: не пользуйся моим полотенцем! Оно, конечно, змеи яда не боятся, но лучше не рисковать!

Глава околотринадцатая
Principus obsta

Он всегда находил в себе отклик на то, что теперь стали называть «Природой», искренний, почти благоговейный отклик, хотя так и не разучился называть закат – закатом, а вид – видом, как бы глубоко они его не волновали.
Джон Голсуорси. Сага о Форсайтах

Когда говорят «свалился на голову», обычно подразумевают, что некто нагрянул внезапно и без приглашения. Однако в данном случае подразумевать ничего не пришлось. Эссиорх свалился на голову Дафне в буквальнейшем смысле слова. Дафна едва успела скатиться с дивана и спастись. Следом за Эссиорхом на тот же диван обрушился Корнелий.
Катапультированный негодующими пружинами, связной Эдема сидел на полу и глупо улыбался.
– Прошу прощения! – сказал Корнелий. Ту же фразу, только пятью секундами раньше, произнес и Эссиорх.
Даф простила и его, хотя прощать приходилось уже мелким оптом. На всякий случай она поинтересовалась, не свалится ли с потолка еще кто-нибудь. Эссиорх такой возможности не исключил.
– Правда, телепортировали мы только вдвоем, – сказал он.
– Что, промахнулись? – сочувственно спросил Меф.
Корнелий замотал головой.
– Нет.
– Как это «нет»?
– Эссиорх вспомнил, что тут полно всякой мебели, а мы не знаем, где она стоит. И вот, чтобы не материализоваться с головой на тумбочке и стулом в позвоночнике, мы взяли чуток повыше. Представили себе комнату и решили, что шлепнуться на диван будет безопаснее всего, – пояснил Корнелий.
Меф подумал, что в целом мысль была верная, если не принимать во внимание фактор по имени «Дафна». В стекло скреблась ночь. Август уже почти пробежал, и за окном нетерпеливо переступал с ноги на ногу бодрящийся старец-сентябрь.
– Где он? Ты его взял? – Эссиорх нетерпеливо обернулся к Корнелию.
Связной Эдема сунул руку в сумку и, порывшись, достал конверт. Эссиорх решительно выдернул письмо у него из пальцев.
– Лучше давай я, а то ты будешь каждую секунду бубнить: «хм… это личное… хм… мы это пропускаем». Уж я-то тебя знаю! – изрек он и, подстраховавшись от подслушивания, зачитал:

«Дорогой Корнелий! 
Надеюсь, хотя бы это письмо адресат получит сразу, потому что оно тебе. 
Spurius  , о котором вы мне писали, прозвище стража, который легко мог оказаться на месте Лигула. И, как ни странно это звучит, я счастлив, что именно Лигул, а не Спуриус, встал во главе мрака. Ты спросишь почему? Потому что Спуриус был бы гораздо хуже. Лигул никого не может обмануть или перетянуть на свою сторону – он слишком ясный, однозначный и не вызывающий ничьих симпатий негодяй. Спуриус – личность гораздо более сложная. Если Арея можно сравнить с молотом, Лигула – с петлей палача, то Спуриус – это тонкий и коварный яд. 
Я внимательно изучил эйдос, который вы переслали мне. Дафна не ошиблась. Это действительно эйдос Улиты. Он не был продан самой Улитой, но ее матерью-ведьмой, которая, в свою очередь, находилась под влиянием бабки, тоже сильной ведьмы. 
По означенным причинам эйдос Улиты пришел в мир уже искаженным и померкшим, но в то же время сильным и способным на мощные разовые вспышки благородства. Это эйдос уникальный. В обычный эйдос тьма проникнуть не способна, так как эйдос – творение мудрого и созидательного света. В этот же эйдос она не только проникла, но и поселилась в нем с полным правом. 
Каким образом эйдос Улиты оказался у Боватингмо, евнуха Кводнона, я не знаю. Думаю, Спуриус поступил в этом случае так, как поступал всегда. А именно, попытался обмануть не только свет, но и своего союзника Боватингмо, который, не зная истинной ценности данного эйдоса, хранил его вместе с «кормом» для пергамента. 
В духовном мире ничего случайного нет, и то, что этот эйдос всплыл, глупее всего объяснять случайностью. 
Вопрос: зачем он понадобился Спуриусу? Ответов напрашивается два: 

1) шантажировать Улиту и с ее помощью Арея; 
2) в силу уникальности собственных свойств. 
Первый вариант очевиден с точки зрения человеческой логики, однако я больше склоняюсь ко второму. Страшно представить, что произойдет, если Спуриус, разобравшись в тайне эйдоса Улиты, сумеет вселить мрак во все приходящие в мир эйдосы. Душа человека тогда станет творением не только света, но и мрака, а это величайшее зло. Мрак до сих пор мог влиять лишь на помыслы, но не на душу. Даже Лигул никогда не рвался в эту область, вполне довольствуясь наглым захватом. 
Не исключено, что Спуриус как страж, лишенный дарха, надеется стать повелителем таких «промежуточных людей», в эйдосах которых свет и мрак будут сосуществовать наравне, и, опираясь на их плечи, вытеснить Лигула из главной Канцелярии. Судьба Лигула волнует меня мало, но под угрозой и свет. Надменные, из тьмы и света слепленные сверхчеловеки, «право имеющие», в непрерывных стычках и раздорах уничтожат друг друга и, уничтожив вместе с собой и все человечество, разделят судьбу языческих богов… 
Попроси Эссиорха срочно заглянуть ко мне в Эдем! Мне необходимо поговорить с ним не только об эйдосе Улиты, но и о пергаменте. Этот артефакт мрака так темен, что мы не рискнули даже внести его в ворота Эдема. 
Корнелий, прости, что напоминаю тебе, но в данном случае «срочно» означает «быстро»  и «прямо сейчас» , а не «завтра»  или «когда-нибудь».  

Троил,  
любящийтебя несмотря ни на что». 

– Ну вот и все! – сказал Эссиорх, закончив читать.
– Ты кое-что пропустил, – подсказал Корнелий.
– Ничего я не пропускал!
– Нет, пропустил. Ты пропустил: «Ситуация с эйдосом Улиты сложная. Ее поступки в настоящем таковы, что использовать поручительство света и вернуть ей эйдос, как о том просит Эссиорх, невозможно. Если свет будет бесконечно возвращать эйдосы ведьмам, которые ничего не делают для того, чтобы исправиться, нас легко будет обвинить в предвзятости. Духовные законы не менее реальны, чем законы физические. Они просты, прекрасны и неизменны. Попытайся в максимально деликатной форме довести эту мысль до сознания Эссиорха. Искренне надеюсь, что он тебя услышит », – оттарабанил Корнелий.
Эссиорх побагровел и с нездоровой задумчивостью посмотрел на куриную шею Корнелия.
– Ты уже довел! Больше не надо! – напомнил он.
– И довожу еще раз! Не страдай, старичок! – бодро заорал связной света.
В стену нервно забарабанили. Их голоса мешали кому-то спать. Корнелий забарабанил в ответ и вознамерился бежать в коридор и вызывать гадов на дуэль.
– Давно кто-то родину не защищал! – кипятился он.
– В письме очень мало про пергамент, – внезапно сказала Дафна, обращаясь к Эссиорху.
При упоминании о пергаменте Корнелий сразу сделался серьезным и забыл про дуэль.
– Дай я! Ну пожалуйста! Не жадничай, старичок! – взмолился он.
– С Троилом-то встречался я!
– Ну и что! Зато ты так невнятно рассказываешь!
– Ладно, валяй! – разрешил Эссиорх, сообразив, что скажи он «нет», воплей будет гораздо больше.
– Значится, так, – затарахтел Корнелий. – Троил считает: Спуриус попытается получить эйдос Улиты, чтобы с его помощью исказить и отравить все приходящие в мир эйдосы. Опираясь на них, он посягнет на свет и на весь существующий расклад сил.
Даф с досадой смахнула с коленей кота, которому вздумалось поточить когти. На джинсах появилось несколько длинных прорезов.
– Изменить миропорядок с помощью эйдоса единственной наследственной ведьмы, чей эйдос был продан без ее ведома? Это возможно? – недоверчиво спросила Даф.
– Почему бы и нет? Вообрази, что появился новый, чрезвычайно прилипчивый вирус гриппа, которым заболел всего один человек. Если этот человек отсидится дома, чихая в подушку, возможно, эпидемии не будет. Но если прокатить этого человека в вагоне метро из одного конца города в другой, через неделю соплями изойдет вся Москва, – сказал Эссиорх.
Меф шмыгнул носом. Разговоры о чужих соплях всегда подвигали его на это рефлекторное действие.
– Эй! Ты меня перебил! – закричал Корнелий. – Дай я про пергамент скажу! В общем, разведка донесла Троилу, что незадолго до гибели Кводнон написал на пергаменте имя своего преемника и запечатал его своей печатью. А когда после смерти Кводнона стали искать этот пергамент, оказалось, что он пропал. Спуриус подозревал в краже Лигула, а Лигул – Спуриуса… В общем, крику было много. Все искали, суетились, валили друг на друга, но пергамент так и не обнаружили.
В стену вновь забарабанили, и Корнелий, не выдержав, помчался в коридор разбираться.
– Пергамент спрятал Боватингмо? – спросил Меф.
Эссиорх кивнул.
– Скорее всего. Боватингмо имел доступ к бумагам Кводнона. Он припрятал пергамент и, видимо, соображал, кому выгоднее его загнать. Истинному наследнику, который упомянут в пергаменте, или его врагу, с которого можно содрать больше. А пока он соображал, Лигул опередил его и предал Спуриуса…
– СЕРЬЕЗНО? КАК? – не поверил Меф.
– Лигул случайно узнал, что Спуриус должен отправиться в человеческий мир на встречу, и тайно, через нескольких посредников, поставил в известность свет. И когда Спуриус оказался наверху, его уже ждали златокрылые, – пояснил Эссиорх.
– Но это же подлость! – воскликнул Буслаев.
Эссиорх хмыкнул.
– А Лигул-то и не знал, что подлость! Горе-то какое!
Дверь хлопнула. В комнату ввалился Корнелий.
– Что? И этих отправил в военкомат? – спросила Даф.
Корнелий отмахнулся. Он был красен, зол и ощупывал скулу.
– Глаз мне подбили, гады.
– Что так плохо?
– Флейтой за дверь зацепился…
Меф расхохотался. Корнелий попытался пнуть его ногой, но промахнулся.
– Дафна, у тебя есть пятак? А этому скажи: пусть заглохнет! – крикнул он.
Даф участливо зазвенела мелочью.
– Мне нужен царский пятак! Из настоящей меди!.. – закапризничал Корнелий. – Нету? Эх ты, сирота казанская! Тогда давай нож, только не острый и с круглым окончанием! Чего ты мне его так даешь? В морозилку сунь, а пока льда дай!
Эссиорх выждал, пока Корнелий, ругая всех за нерасторопность, откочует к холодильнику, и, достав что-то из кармана, сунул Мефу. Дафна увидела знакомый пергамент и – рядом с ним – эйдос, помещенный в прозрачный маленький пакет, вроде тех, в которых продают мелкие ювелирные изделия. Пакет мешал пергаменту почувствовать близость эйдоса, но все равно пергамент беспокоился. Его серая бугристая поверхность рябила.
– Держите! Это должно быть у вас.
– Зачем? – озабоченно спросила Дафна. – Именно у нас их и будут искать! Что, свету негде их спрятать?
– Я бы и сам так поступил, но Троил приказал вернуть их вам… Ах да, и вот! – В руке у Эссиорха появились железнодорожные билеты. – Не опоздайте! Поезд утром.
Меф не спешил брать билеты. Служба мраку отучила его доверять, не размышляя. Склонив голову, он разглядывал Эссиорха.
– Поезд? Куда? – уточнил он.
– В Джанкой.
– Джан… чего?
– Джанкой. Небольшой городок в Крыму. Узловая железнодорожная станция. В Джанкое – место я вам сообщу – есть древний камень, сохранившийся с момента творения мира. Если опустить эйдос в его трещину, камень примет на себя проклятие и очистит эйдос.
– И эйдос будет исцелен?
– Да. Он станет таким же, как и остальные эйдосы. Вот только вернуть его Улите мы не сможем. До тех пор, пока она служит мраку и пропитана им.
– Если ставка так высока, почему Троил не послал в этот самый Джанкой усиленный отряд златокрылых? Доставили, нашли камень, положили в трещину! Дело пяти минут, – резонно заметил Меф.
Эссиорх удрученно кивнул.
– Я сказал Троилу то же самое. Предложил, что сам из Эдема отправлюсь в Джанкой и все сделаю. Он сказал, что свет не должен вмешиваться. Слишком спорное дело. Косвенно получается, что свет защищает не только себя, но и интересы Лигула. Будет правильнее, если единственный эйдос, появившийся от света и тьмы, отнесет кто-то, в ком также есть свет и тьма.
– То есть я? – логично закончил Меф.
– То есть ты, – подтвердил Эссиорх.
Меф хмыкнул. С его точки зрения, вечное стремление света делать все правильно и законно ужасно замедляло процесс. Все равно как четыре часа стоять перед столом лучшего друга и не сметь взять с него ничего без разрешения, когда тебе нужна всего только скрепка.
– Отлично! Тогда я прямо сейчас телепортирую в Джанкой! – вызвался Меф.
– Исключено. Троил утверждает, что на любые телепортации в Крым наложено трехдневное рассеивающее заклятие, действующее с прошлой полуночи.
– Спуриус, получается, что-то пронюхал?
Эссиорх пожал плечами:
– Не исключено.
– А если самолетом?
– Слишком опасно. Заставить самолет врезаться в землю – задачка даже не для стража, а для банального мага. Поезд безопаснее. Во всяком случае, для тех, кто будет рядом с вами, – твердо сказал Эссиорх.
Меф оценил его честность. Для тех, кто рядом с вами, но не для вас. Принципиальное уточнение.
– Думаешь, все так серьезно? Спуриус попытается нас перехватить? – спросила Дафна.
Хранитель, помедлив, кивнул.
– Более чем вероятно. Он не заинтересован, чтобы эйдос добрался до Джанкоя. Да и пергамент ему нужен.

* * *

Когда Эссиорх с Корнелием ушли, Меф посмотрел на билеты. Поезд отходил в восемь двадцать шесть. Он подумал, что «шесть» – дань обычной вокзальной пунктуальности. Там редко когда напишут: восемь тридцать или восемь двадцать. Это слишком кругло. Еще пассажиры, чего доброго, решат, что поезда могут отходить когда угодно, и обнаглеют.
Даф начала собираться. Подобно большинству девушек, она была уверена, что не берет с собой ничего лишнего. Только самое необходимое. Вот только понятие необходимого включало в себя практически все вещи, которыми она владела.
Внезапно кто-то постучал в стекло. Дафна вздрогнула и схватилась за флейту. Меф рывком открыл раму. На лысеющем газоне, осыпанном перхотью конфетных фантиков, стоял Чимоданов и с остервенением скреб ногтями левую лопатку.
– Комары, блин, звери, блин… – пожаловался он Мефу. – Тяпнула, насосалась крови и улетела. Проклянуть бы все ее потомство!
– Не советую. Это теперь и твое потомство тоже, – сказала Даф.
– Что за бред?
– Это не бред. Гордись: ты только что стал папой для кучи маленьких комариков.
– Или, скорее уж, мамой. Так что гордись вдвойне, Чемодан! – уточнил Меф, неплохо знавший биологию.
Лучше бы он промолчал. В эту минуту его тоже укусил комар, влетевший на свет, и Меф тоже стал мамой.
Чимоданов перевалился животом через подоконник и, сползая вниз, неосторожно ткнулся носом в разборную гантель Мефа.
– Все истязаешь себя? Турника уже не хватает? – спросил он, потирая нос.
– Время от времени, – уклончиво ответил Меф.
– Ага, время от времени! Вон краску всю содрал. И охота тебе?
– Человек не должен делать то, что ему хочется. Только то, что не хочется. Главный тест на то, что дело действительно нужное, это ощущение «не хочется», – заявил Меф.
– Не факт. Мне вон в окно не хочется прыгать с десятого этажа. По твоей же логике выходит: надо пойти и сигануть, – сказал Чимоданов.
– Не передергивай! Человек всегда знает, чем настоящее «не хочется» отличается от идиотского. Лень и потакание себе покрывает нас не только телесным жиром, но и душевным. Мы становимся как бройлера на гнилых ногах, годные только на убой мраку, – сказала Даф.
Петруччо скривился.
– Ну и речугу ты задвинула! Нечего тут агитацию разводить! Меня Арей послал за Мефом! Лучше бы, конечно, снова Мошкина выпнули, но я ему первый попался.
Дафне этот ночной вызов не понравился. Особенно теперь, перед поездкой, когда мир напружинился в тревожном ожидании.
– Меф больше не подчиняется Арею! Он ушел от мрака! – твердо сказала она.
Чимоданов с любопытством, как птица, склонил голову набок. По его лбу удивленной гусеницей проползла бровь.
– Мне так Арею и передать? – уточнил он.
Дафна с надеждой оглянулась на Мефа. Тот ощутил, что ей хочется именно такого ответа, четкого и категоричного, но сама принимать за него решение она не станет.
– Надо сходить! – сказал Меф виновато. – Арей не стал бы звать просто так, особенно теперь, когда он… Я быстро.
Дафна на мгновение закрыла глаза. Она отлично поняла пропущенное слово. Это слово было «обижен». Только наивный Меф мог считать, что перед мраком и Ареем у него по-прежнему существуют обязательства. Нелепость! Все равно как если бы заяц искренне думал, что обидел волка, посмев убежать и оставить его без обеда.
– Я с тобой, – сказала она.
– Как хочешь, – ответил Меф. Почувствовал, что Даф немного обиделась, и уточнил: – Я хотел сказать: если ты, конечно, хочешь…
Чимоданов с любопытством уставился на вещи, которые Даф стопками начала раскладывать на диване.
– Куда собрались-то? – спросил он тоном великого инквизитора, который обнаружил под подушкой у заключенного напильник.
– У меня чемоданное настроение, – сказала Даф.
Петруччо дернулся, точно его ткнули в нос.
– «Че», а не «чи», – подчеркнула Даф, правильно поняв причину этого движения.

* * *

Меф привычно присел под лесами, пропуская над головой железку с торчащим болтом, о который за эти годы раз десять пытался пробить череп, пока не научился наклоняться. Спилить болт или расплавить его взглядом было делом двух минут, однако Меф был истинный сын Зозо и не искал легких путей. Его даже забавляло, что на болт за минувшие годы сгоряча было наложено столько проклятий, что в темноте он светился как радиоактивный.
– Ну что, мы идем или как? – запыхтел им в спину Чимоданов, у которого всегда в последнюю секунду начинался спешливый трясунчик.
Дафна неприязненно покосилась на опознающую руну мрака, сердито мигнувшую на нее красной каракатицей, и вошла.
Приемная мрака встретила их непривычным гвалтом.
Возле Наты, которая и не думала спать, хотя уже рассветало, крутилось несколько суккубов. Меф видел их и прежде, когда продлевал им регистрацию. Кажется, они ошивались при каком-то молодежном шоу на телевидении, где и улавливали эйдосы.
Один – сонный блондин, состроченный пополам с тощеватой жилистой брюнеткой – почти повис на Нате. Касался ее напудренной губкой, что-то маскировал, качал головой и отскакивал, как художник от мольберта, чтобы бросить взгляд издали.
Другой суккуб – рыхлый и зевающий – устанавливал на штатив видеокамеру. Третий – наполовину лысый, как Сократ, наполовину лохматый, как рок-звезда – начальствовал над остальными. Скучая, он глубокомысленно созерцал собственные ноги, точно размышлял, где он мог прежде с ними встречаться? Четвертый возился со звуком и, успешно имитируя отсутствующую застенчивость, просил у Наты разрешения продеть ей под блузку микрофон. Продел, расправил проводок и остался доволен.
– Готово! Проверяем! Скажите что-нибудь! – потребовал суккуб-звукооператор.
– Ты идиот, болван и тупица! – сказала Ната.
Суккуб не обиделся.
– Отлично, лапочка! Просто отлично! Только не касайся микрофона подбородком! Головку чуть повыше! Ну-ка еще разик! – попросил он.
– Пошляк, хам и посредственность!
– Чудесно! И помни про головочку! – одобрил суккуб.
– Ну, скоро там? – нетерпеливо крикнул начальствующий суккуб.
– Секунду! – Суккуб с губкой коснулся Наты в последний раз и отпрыгнул кузнечиком. – Проверка! Поехали!
Вихрова сделала шаг к зеркалу, в котором, размахивая руками и пытаясь поймать ее взгляд, прыгал молоденький офицерик. К камере она предусмотрительно держалась вполоборота.
– Привет! Я Наташа! Это послание для того единственного, кто меня любит. Жду тебя завтра в двенадцать часов у памятника Пушкину! Приходи!
Ната еще раз улыбнулась, помахала рукой и отступила назад.
– Ну как? – спросила она.
Начальствующий суккуб поморщился.
– Плохо! Не надо улыбаться! – заявил он. – Похмурее… помрачнее… Шепелявь! Глупо хихикай! Ковыряй в носу! Пускай слюни на подбородок! Не старайся нравиться! Старайся активно не нравиться!
Ната надулась. Перспектива пускать на подбородок слюни привлекала ее мало.
– Это еще зачем?
– Подумай сама! Мы будем крутить ролик трижды в час, целый день, по всем каналам. Нам нужно, чтобы пришли только те, кто уже умирает от любви, и как можно меньше новых! Ясно? Среди них непременно окажется тот, кто тебя сглазил.
– Ясно! – сказала Ната.
Она отвернулась от суккуба и внезапно обнаружила рядом Даф.
– Чего тебе надо, светлая? Вас Арей ждет! Не торчите здесь! – закричала она, спеша втолкнуть Мефа и Дафну в кабинет к Арею. При этом она упорно поворачивалась к ним только одной половиной лица.

* * *

Арей сидел, откинувшись в глубоком кресле, и что-то диктовал Улите. Насколько Меф понял, или объяснительную записку, или письмо Лигулу.
– С новой строки… Да, у нас выбраковка эйдосов куда больше, чем в Европе. Да, планы мы заваливаем. Но зато и ярких эйдосов у нас на порядок больше. Нет, Россию надо губить гордыней, но никак не потребительством… Точка. Подпись.
Диктующий Арей был окутан сумеречным облаком. Это облако и было истинным мраком и управляло помыслами мечника. Меф его не различал, зато Даф отлично видела. Когда они вошли, Арей даже не взглянул на них, зато облако, выбросив щупальце, потянулось к Мефу. Даф незаметно выдвинулась вперед, заслонив его. Щупальце коснулось ее и поспешно отдернулось.
Арей поднял голову. Его тяжелый, испытующий взгляд скользнул по лицу Мефа и застыл. Дафне чудилось, будто то хорошее, что было в Арее изначально, по праву творения – ибо и языческие боги, пока не пали от гордыни, являлись творением света – пытается пробиться сквозь плотный, давящий слой мрака. Пытается, но не может. Лишь волны ходят по чавкающему болоту.
Напротив Арея на стуле сидела Улита. По ее лицу континентами и материками бродил румянец. Улита никогда не краснела целиком, но всегда пятнами.
– Привет! Страдаешь? – зачем-то спросил Меф.
Спросил не подумав, сбитый с толку настойчивым взглядом Арея. Вопрос был в меру невинным, однако Улита, напряженная как струна, взорвалась.
– Типун тебе на язык! – рявкнула она.
Дафна едва успела отразить стихийный сглаз. Арей погрозил секретарше пальцем.
– Улита! Синьор помидор лишь попытался выразить тебе свое сочувствие! Это еще не повод, чтобы сделать синьора помидора навеки глухонемым. Как он будет выражать свои мысли? Ненависть – двойным мычанием, а страсть – непрерывным блеяньем?
Ведьма сорвалась с места и молча хлопнула дверью. Арей поднял с пола лист бумаги, который она уронила, и пробежал его глазами.
– Любовь, любовь… Есть она – мучаешься сам. Нет ее – мучаешь всех вокруг… Тридцать две ошибки на страницу отчета – это многовато даже для очень средней школы, – задумчиво произнес мечник.
Он повернулся к Буслаеву и, внезапно шагнув, оказался рядом. Меф увидел фиолетовые, потрескавшиеся, насмешливые губы и красное, в крупных порах лицо. Меф никогда не понимал, как грузный, внешне неповоротливый Арей ухитряется двигаться так пугающе быстро.
– Где? – требовательно спросил Арей. – Он у тебя с собой?
Спросил, не поясняя, о чем речь. Меф и без того отлично его понял. Если он не покажет Арею завещание Кводнона, тот отберет его силой.
Меф порылся в карманах.
– Ты не взяла? – спросил он у Дафны. – Вот гадство! И я тоже нет. Мы за ним сбегаем, хорошо?
Не успел он сделать и шага, как из левой ноздри Арея вырвалась струйка дыма.
– Не искушай судьбу, умник! Ложь, конечно, была изобретена не мной. Я лишь прорабатывал мелкие детали, но я отлично знаю, как она действует.
– Но мы правда его забыли!..
– Эйдосом поклянешься? – предложил Арей.
Меф тревожно оглянулся на Даф. Та торопливо замотала головой, хотя у Мефа и самого хватило бы ума не делать такой глупости.
– Нет, – сказал Меф обреченно.
– Тогда покажи пергамент, – повторил мечник.
Его голос стал опасно тихим. Меф неплохо успел изучить Арея и знал, чем чревата эта кроткая тишина. Он протянул мечнику пергамент.
Глаза Арея остекленели. Упрямо сжав губы, он взял пергамент. Продержал его несколько секунд, даже не пытаясь коснуться печати, и вернул Мефу. Лицо у Арея осталось каменным, однако по вискам сбегали крупные капли пота.
– Вам больно? – участливо спросила Даф.
Арей молча показал ей ладонь. Кожа была опаленной, точно мечник сжимал в руке не пергамент, а полоску раскаленного металла.
– Зачем вы его взяли? Вы же знали, что так будет, – сказала Даф.
Арей кивнул.
– Догадывался. Но все равно хотелось убедиться. Делайте с ним что хотите! Пусть Спуриус и Лигул перегрызут друг другу глотки.
– Вы не будете вмешиваться? – удивилась Дафна.
– Куда? В битву змеи и шакала? – удивился Арей. – Грызущаяся сама с собой тьма мне приятна мало, но тут ничего не попишешь. Таково свойство ненависти, что она разъедает не столько внешнего и явного врага, сколько саму себя.
Дафна слушала его с изумлением. Она знала, что Арей всецело находится во власти мрака и служит ему со всей горячностью. И одновременно эти крамольные рассуждения. Впрочем, мрак всегда ими славился. Там они, скорее, одобряются.
– На вокзал-то скоро? – с неожиданной усмешкой поинтересовался Арей. – Мамай вас подбросит.
Меф вздрогнул. Откуда он знает?
– Не удивляйся, синьор помидор! О вашей поездке уже известно всем – и свету, и мраку, и серости, то есть Спуриусу. Считай, что объявление уже вывешено на сакральной доске. А теперь идите и постарайтесь остаться в живых! Вот вам и все напутствие.
– А у вас какой интерес, чтобы мы выжили? – неосторожно спросила Дафна.
Арей посмотрел на нее так, что Дафна пожалела, что не родилась немой. Немые хотя бы не считают, что спросить проще, чем подумать.
Когда Мефодий и Дафна вышли из резиденции мрака, их уже ждала желтая «Волга» с шашечками – пожалуй, самая банальная машина, которую когда-либо использовал комиссионер мрака. Возле «Волги», хмуро косясь на шумную толпу туристов, прохаживался хан Мамай. Экскурсия уже почти прошла, когда Мамай, не выдержав, сердито закричал и, потрясая кулаками, едва не бросился на одного круглого улыбчивого итальянца. Итальянец поджался и поспешил за экскурсоводом.
– Чего он так на итальянцев кидается? – удивился Меф.
– А кто его убил? Ну после уже, когда он с Куликова поля бежал… Свои же, между прочим, союзники чпокнули! – напомнила Даф.
– Так вроде же генуэзцы?
– А генуэзцы – это, извините, кто? Таинственный народ из африканской глубинки? – мягко спросила Даф.
Мамай сердито открыл багажник, позволил Мефу забросить сумки и сердито захлопнул. До самого Курского вокзала он не проронил ни звука, только молча колотил ладонью по гудку. Даже правила нарушал зло и неинтересно, без обычного задора.

Глава 14
Последний вагон

Я хочу с этой куклой поехать на море. А где у нее туловище?
Детская фразочка

На вокзале Мамай сгрузил их и умчался, ни разу ни в кого не врезавшись, что свидетельствовало о его глубочайшем внутреннем разладе.
– Так… кота в машине не забыли… Буслаева не забыли… Пергамент взяли… Можно идти! – сама себе сказала Даф.
– А где твой чемодан? – вдруг вспомнил Меф.
Он хотел уже вновь вызвать Мамая, когда Даф, улыбаясь, разжала ладонь. На ладони Меф увидел крошечный, не больше коробка спичек чемодан. Тот самый, подарок Троила.
– Люблю компактность. И здесь, заметь, куча всего! – сказала Дафна.
– Как ты это сделала? Маголодией? – заинтересовался Меф.
Он не замечал, чтобы Дафна бралась за флейту.
– Есть такое заклинание: «Sub alie specie!». Произносишь его один раз – предмет уменьшается. Но при этом обязательно должен быть контакт правой руки с предметом. Не вздумай, скажем, почесать затылок или прихлопнуть мошку на лбу. Заклинание может решить, что у тебя слишком большая голова, и сделать ее размером с орех! Усвоил?
– Угу. А обратно как?
– Если хочешь увеличить предмет до прежнего размера, произносишь «Mens agitat molem». Если после заклинания увеличения произносится числительное, то предмет не только увеличивается, но и дублируется столько раз, какое число ты назвал.
В глазах у Мефа заплясали ухмыляющиеся арейчики. Даф пожалела, что не промолчала.
– Классно! Представляю, что будет, если вначале уменьшить – хм… – ну хотя бы вон ту высотку! А потом продублировать ее тысячу раз, – сказал Меф.
– Мы опаздываем. Пошли! – быстро проговорила Даф.
Надо было торопиться, пока экспериментирующий Буслаев не наплодил в Москве кучу высоток.
Подчиняясь общей, почти вирусной суете, которая охватывает всех, кто оказывается на вокзале, Меф и Даф пронеслись по тоннелю, где из динамиков напирал женский голос:
– Скрр… К шестой платформе третьего… скрр… пути подается поезд номер… скррр… Москва – Симферополь. Нумерация вагонов с головы поезда.
Голос немного помолчал, делая ту натянутую, попрошайническую паузу, которой комик обычно вымогает у зрителей смех, а затем без тени юмора добавил:
– На третий путь подать разборку. Давыдычев, понял?
По всей видимости, этот Давыдычев был известный всему вокзалу тормоз, потому что в следующие пять минут объявление пришлось повторить еще трижды.
– Какой у нас вагон? – спросила Даф.
– Девятнадцатый. Места двадцать шесть, двадцать семь, – не задумываясь, ответил Меф.
Память на цифры у него была цепкая, мужская. Даф же, если и помнила их, то очень приблизительно и только в том случае, если с указанным числом у нее что-то ассоциировалось. Ну, скажем, 12 – месяцы в году, или 32 – количество зубов. Числа же 19, 26 и 27 не ассоциировались у Даф ровным счетом ни с чем, поэтому она решила, что раз так, пусть их помнит Меф.
Девятнадцатый вагон оказался последним. Мефу это почему-то не понравилось. У вагона стояла красная, жаркая проводница в зеленых резиновых шлепанцах. Меф, прищурившись, скользнул взглядом по ауре. Нет, не ведьма…
Меф протянул ей билеты и паспорта. Даф в очередной раз запамятовала, какая у нее фамилия, и собралась подглядеть в свой паспорт сквозь корочку, но тут проводница увидела Депресняка и забыла о билетах. Меф еще на примере Улиты заметил, что чем толще и жарче человек, тем грандиознее у него запасы скрытой нежности, которая в числе прочего изливается и на котиков.
– Ути, какой чудесный уродик! Лысенький! Страшненький! Иди к тете Оксане! – засюсюкала проводница.
Депресняк показал зубки, и проводница благоразумно убрала руку.
– Что, не нравится тебе тетя Оксана? Не нравится и не надо! Будут тут, скажи, меня, уродика, всякие трогать! – Проводница наконец отвела взгляд от «лысого уродика» и переключила внимание на Мефа.
– Какой чудесный мальчик! Какие милые светлые волосики! – запела она с уже знакомыми по коту интонациями. – Надеюсь, тебе есть восемнадцать или ты едешь в сопровождении взрослых, потому что в противном случае тебя ссадят на границе!
Меф внезапно осознал, что, пока они бежали по тоннелю, у него лопнула резинка, которой он закручивал сзади волосы. И вот все, что он отрастил за шестнадцать лет, ни разу не коснувшись волос ножницами, рассыпалось по плечам.
Сгоряча Меф передвинул дату рождения на добрый десяток лет. Тетя Оксана изумленно моргнула.
– Простите, молодой человек, я не думала, что вы так долго болели! – извинилась она.
Вернув Мефу паспорт, она перевела взгляд на Дафну и ее парящие над головой пушистые хвосты. Рот тети Оксаны стал медленно открываться.
– Да-да, знаем! Какая чудесная молодая человечица! Она не лысенькая, как котик. У нее тоже чудесные волосики! – сработал на опережение Меф и, не дожидаясь ответа, скользнул в вагон.
Дафна забрала у тети Оксаны паспорта, примирительно улыбнулась ей и последовала за Буслаевым. Отыскав на одной из дверей цифры «26» и «27», Меф дернул ручку. Дверь не поддалась, однако Буслаев услышал, как с той стороны кто-то довольно завозился.
– Эй, кто там дурака валяет? – крикнул Меф.
– Раньше надо приходить в вагон потому что! – назидательно пояснили ему.
В голосе было хорошо упакованное хихиканье. Меф начал сердиться. Чутье угадывало с той стороны ровесника.
– У нас билеты! – сказал он еще довольно миролюбиво.
– А нам начхать!
Меф потерял остаток терпения.
– А ну ты! Быстро открыл!
– ЩАЗ! Ужо бежу! – ответили ему.
– Кто-то докрякается! – пригрозил Меф.
Лучше бы он не подсказывал. С той стороны, оказывается, были совсем не прочь покрякать.
– Кря-кря! – услышал Меф.
Догадавшись по выражению лица Буслаева, что он сейчас сломает дверь, Даф примирительно коснулась его локтя.
– Будь умнее! Давай я! – шепнула она.
Даф потянула из рюкзака флейту, однако достать ее не успела.
Замок внезапно щелкнул. Дверь отъехала. На одной нижней полке, сдобно благоухая, лежал Ромасюсик, а на соседней, подложив под голову худую, тонкую руку, – Прасковья.
– Кря-кря! – подмигивая ему, сказал Ромасюсик.
Меф мрачно уставился на него.
– Что вы здесь забыли? – спросил он.
– Как что забыли? Мы ехаем в Крым, – дрожа желейными щеками, заявил шоколадный юноша. – В августе все ехают в Крым хавать рест. Прашечка такая бледненькая, зелененькая – ей загорать надо, жрямкать витамины!
Буслаев недоверчиво прищурился. Ромасюсик улыбался, излучая честность на всех волнах. Меф почувствовал, что злиться поздно и бесполезно. Говорил же Арей: «Считай, что объявление уже вывешено на сакральной доске».
Прасковья бросала на него короткие, откровенные взгляды. Ее темные, без блеска глаза смущали Мефа. Ему казалось, что вместе с ее взглядом в его сознание пытается влиться лукавая, умная, опасная сила.
– Нашим поездом? В нашем купе? Как вы пронюхали? – спросил Меф.
Ромасюсик горделиво потрогал зефирный нос.
– Нюхали-нюхали и пронюхали! Прашечка решила, что если уж тащиться сутки в поезде, то лучше в хорошей светленькой компании, хи-хи!.. Может, перекуемся, поиграем, как вы, на дудочке и тоже бросим мрак, и-и?
– Хочешь света – купи себе прожектор! – отрезал Меф.
Вступать в дискуссию с хлопотливой и наглой кучей шоколада ему не хотелось. К свету он еще не приблизился, однако шутки темных его уже смущали. Стражи света никогда не говорили, что завербуются во мрак. Они понимали, что все сказанные слова материальны, даже если произнесены с иронией. Мелкие же прислужники мрака готовы были вербоваться в гвардию света пачками. Во всяком случае, на словах.
Они так много кривлялись и так тянуло их кривляться, что не могли остановиться, и корчились в вечном кривлянии, как в судорогах. Вспомнить того же Тухломона или Хныка. А чего стоит бесконечное передразнивание ритуалов света, без которого мрак вообще жить не может? В этом передразнивании Меф видел слабость Тартара и его прислужников. Они, как мелкие собачонки, с ненавистью тявкали на то, чего втайне боялись.
Мрак никогда не был самостоятельной величиной. Он возник как злокачественная опухоль на плоти света, как его отрицание, пародия, опошление. И уже в этой невольной, хотя и ненавидящей привязке к свету проявлялась его вторичность.
Ромасюсик вскочил и радостно залепетал, брызжа сахарной слюной:
– Жуть, что творится! Такие териблы сынгзы происходят, что сердце сметаной обливается! Валькирию шлепнули – вы в курсбх? – и не мы, между прочим, шлепнули, что характерно. Лигул в шоке! Спуриус бацнул валькирию, а Лигула даже не предупредил! Ну не хамство?
Мефу казалось: его осознанно заваливают словами, точно мусором. И вот он уже копошится в их массе, как в расплавленной карамели. На Прасковью он больше не смотрел, но ее взгляд ощущал непрерывно. Он был подобен струям воздуха, то обжигающим, то ледяным.
– А теперь откровенно! Чего вам надо? – оборвал болтовню Ромасюсика Меф.
Это было странно: обращаться будто к Ромасюсику и одновременно понимать, что разговариваешь не с ним. В конце концов он был всего лишь болтливой кучей шоколада и никаких решений не принимал. За его суетливой, размахивающей руками непоседливой сущностью угадывалась стальная воля Прасковьи.
Наследница мрака подняла руку и резко отбросила со лба волосы. Тонкие запястья Прасковьи, как у цыганки, были унизаны браслетами. Браслеты были сплошного литья, без видимых рун, однако Даф угадывала исходящую от них темную силу.
– Лигулу нужен Спуриус. Он хочет, чтобы я прикончила Спуриуса после того, как Спуриус прикончит тебя и светлую. Еще он хочет, чтобы я доставила ему пергамент и эйдос Улиты. Они принадлежат мраку , – прохрипел Ромасюсик.
Его сдавленный голос имел мало общего с обычным бойким журчанием.
– Зачем эйдос-то? Что, мрак совсем обеднел? – спросил Меф.
Это был первый случай, когда он и Прасковья говорили напрямую. Меф ощущал ее упругую, неспешную, но чудовищную силу. Прасковья была сплошным сгустком мрака. Куда более цельным, чем воспитавший ее Лигул. Тот был скорее подл, чем темен.
– Дело принципа. Кто легко и без боя отдаст один эйдос – отдаст и остальные,  – сказал Ромасюсик и замолчал, точно сам себе удивился. Он встрепенулся и передернул перышками как попугайчик, случайно обливший себя из поилки.
– Я не отдам тебе ни эйдос, ни завещание Кводнона! Если оно нужно Лигулу – пусть за него сражается! Или ты сражайся! – заявил Меф, решив, что ходить вокруг да около не имеет смысла. Прасковья все равно его раскусит.
Когда в его руке полыхнул меч, Ромасюсик поджался и пискнул. Прасковья же взглянула на меч с явной насмешкой. Без малейшего страха она отвела клинок голой рукой. Меф с удивлением обнаружил, что его меч присмирел.
«Я для нее неудачник, отказавшийся от трона. Неуравновешенный молодой человек с острой железкой!» – подумал Меф.
Прасковья звякнула браслетами.
– Сражатьсяя не буду. Я заберу эйдос и пергамент после. А пока посмотрю, кто из двух лишенных дарха возьмет верх. Просто из любопытства,  – вновь произнес Ромасюсик чужим сдавленным голосом.
Мефа ответ не удовлетворил. В конце концов ложь выдумал не свет. И измену не свет. И убийство. Кто поручится, что они с Дафной могут доверять Прасковье и Ромасюсику? Что ночью им в горло не вонзится кинжал, или в чай, протянутый с милой улыбкой, ненароком не окунут палец с ядом под ногтем?
– Поклянись, что вы не попытаетесь причинить нам вред ни одним из возможных способов! Если я не услышу клятву – обещаю, что буду сражаться с вами прямо сейчас, в этот час и в эту минуту! – потребовал он.
Прасковья пожала плечами.
– Клянусь соблюдать нейтралитет до тех пор, пока кто-либо из вас не прикончит другого! Или вы Спуриуса, или он вас,  – прохрипел шоколадный юноша.
Меф поморщился. За кого Прасковья, интересно, его принимает?
– Это не клятва! – сказал он.
– Ну хорошо… Клянусь светом и мраком! Если я солгу, пусть вода, которую я пью, станет раскаленным стеклом, а глаза вытекут через рот. Пусть не будет мне покоя ни в Тартаре, ни в мире людей, ни где-либо еще!  – произнес Ромасюсик голосом картонного зомби.
Его выпученные глаза смотрели пусто и бездумно.
Убедившись, что клятва прозвучала полностью, Меф удовлетворенно кивнул и позволил мечу исчезнуть из руки. Теперь Прасковья хотя бы не нападет сама, что, разумеется, не помешает ей навести «мальчиков Лигула» или сделать другую, косвенную и неоговоренную в клятве гадость. Да и Ромасюсика, если разобраться, клятва никак не затронула. Ну ничего. За Ромасюсиком они присмотрят.
Дафна сняла рюкзачок с флейтой и бросила его к окну, где уже лежал скатанный рулоном матрас. Затем она подула на чемодан и шепотом произнесла «Mens agitat molem», вернув ему нормальный размер.
Прасковья бросила на чемодан настороженный взгляд. Должно быть, ощутила его «светлое» происхождение.
– Подвинься, пожалуйста! Я хочу сесть! – попросила Дафна, которой мешали вытянутые ноги Прасковьи.
Наследница мрака в ответ одарила ее улыбкой Снежной королевы. Бутылка с минералкой, которую выставил на стол хлопотливый Ромасюсик, раздулась и медленно завалилась набок. Меф увидел, что внутри лед.

* * *

В восемь двадцать шесть поезд Москва – Симферополь, проходящий через Джанкой, дернулся в первый раз. В восемь двадцать восемь во второй раз. В восемь тридцать, наконец, осознал, что ехать все же придется и тронулся, постепенно набирая ход. Железнодорожное расписание вошло в соприкосновение с жизнью, и жизнь в очередной раз перебодала его медным лбом.
Потянулась Москва. Меф без церемоний шуганул Ромасюсика и передвинулся ближе к окну. Оперся локтями о столик и стал смотреть. Мефу казалось, будто железная дорога намеренно прокладывается в городах по самым скучным и тоскливым местам. Хотя, если вспомнить, когда возникли рельсы и когда Москва сделалась городом-исполином, становится ясно, что это не рельсы ищут скучные места, а сами скучные места сползаются к рельсам со всех сторон. Склады, будки, заводы из года в год из последних сил подползают к железной дороге, чтобы навеки окостенеть рядом с ней.
МКАД Меф проворонил, и Подмосковье угадал лишь по платформам дачных станций. Здесь, в Подмосковье, гаражи сменились крытыми рынками и новыми пузатыми ангарами, возле которых в разлинованных асфальтовых клетках аккуратными игрушечными машинками стояли трейлера.
Поезд, поначалу тащившийся лениво, неохотно, теперь все набирал ход. Последний вагон болтался на рельсах, пытаясь высоко подпрыгнуть. Он был точно мамонт, возомнивший себя кузнечиком. Однако суровые материальные законы одергивали его и тянули вниз.
Неожиданно шпалы запели на непривычной, высокой ноте. Меф и Дафна недоверчиво прислушались. Пел совершенно точно поезд, причем пел мелодично, словно механическая душа его рвалась из гудящих недр.
Собирая билеты, по купе прошла проводница. Это была не «тетя Оксана», а другая – немолодая и хмурая женщина. Вместе с билетами она собирала и деньги на белье. У Мефа с Дафной белье входило в стоимость билета, у Прасковьи и Ромасюсика почему-то нет. Ромасюсик поначалу задвинул целую тираду по поводу неимущих детей, но проводница его не поддержала. Ей было все равно, поедут неимущие дети с бельем или без белья.
Тогда, пижоня, Ромасюсик достал из носка толстенную пачку денег и принялся шелестеть купюрами.
– Тока с вечера отпечатал, а уже высохли! Вот что значит теплое время года! – квохтал он.
– Не базарь, Базаров! На таможне пошутишь, – сказала хмурая проводница и, взяв за белье, ушла.
Внезапно чья-то ладонь будто невзначай легла Мефу на колено. В первую секунду Буслаев подумал, что это рука Дафны. Затем увидел браслеты на узком запястье, вздрогнул и поднял глаза на Прасковью. Загадочно улыбаясь, она смотрела в окно.
Меф испытал непонятное ему волнение. Ему хотелось и оставить руку, и сбросить ее. Эмоции заметались, как зерна в кофемолке. Пока Буслаев барахтался в этих глупых силках, Даф случайно наклонилась, чтобы выудить из-под столика кота, и первое, на что упал ее взгляд, была рука Прасковьи на колене у Мефа. Рука лежала на нем небрежно, по-хозяйски и, видимо, довольно давно. Так, во всяком случае, показалось Дафне.
Вспыхнув, Даф вскочила. Прасковья, играя бровями, перестала созерцать подмосковные ангары и с торжеством посмотрела на Дафну.
– Цто цлуцилось с нацей девоцкой ? – пакостно сюсюкнул Ромасюсик.
Каждую секунду у него обнаруживались все новые речевые дефекты.
– Ничего! Пойду узнаю, есть ли чай, – сказала Даф, захлопывая за собой дверь.
Уже в коридоре, вспомнив растерянное лицо Мефа, Дафна поняла, что поступила поспешно и глупо, выставив себя ревнивой дурой.
«Она специально хотела нас поссорить. Хочет, чтобы я ревновала и злилась. Если ей удастся впрыснуть яд сомнения – полдела уже сделано. До Джанкоя мы живыми не доберемся», – сказала себе Даф.
Она заставила себя успокоиться и, вспомнив, что сказала Ромасюсику, отправилась за чаем. Поезд трясло на стыках. Приходилось придерживаться за поручни. У купе проводников стояла грустная старушка. В подстаканнике, который она держала, прыгал и звенел ложечкой стакан.
– Вы тоже за кипятком? – вежливо спросила Даф.
Старушка виновато улыбнулась.
– Я выросла за полярным кругом, где шесть месяцев ночь. Мне всю жизнь хотелось увидеть море, – сказала она.
От ее лучистых добрых глаз разбегались морщины. Даф ободряюще улыбнулась старушке и прошла к самовару. Самовар оказался безнадежно холодным. Поняв, что в ближайшие часы чая не предвидится, Дафна протиснулась к туалету. Ей хотелось помыть руки.
У туалета Даф натолкнулась на молодого человека студенческого вида с ежиком темных волос. На шее у него болталось полотенце. Зубная щетка была залихватски заткнута за ухо.
– Э-э… – произнесла Даф. – Вы тоже туда? Я за вами.
– Я вырос за полярным кругом, где шесть месяцев ночь. Мне всю жизнь хотелось увидеть море, – вежливо объяснил Дафне молодой человек.
Дафна натянуто улыбнулась и метнулась в тамбур. В тамбуре мрачно покуривал здоровенный детина, руки и даже шея которого были покрыты татуировкой. Даф попятилась, прикидывая, успеет ли она выхватить флейту.
Детина ухмыльнулся.
– Я вырос за полярным кругом, где шесть месяцев ночь. У меня всегда была мечта – увидеть море, – произнес он прокуренным голосом и внезапно подмигнул Даф.
Дафна налетела спиной на дверь, ойкнула, промчалась по коридору и, вернувшись в купе, захлопнула дверь. Рука Прасковьи успела исчезнуть у Мефа с колена.
– Нуцто цаек ? – спросил Ромасюсик.
Даф замахала на него руками.
– Что с тобой стряслось? – спросил Меф.
Дафна заткнула ему ладонью рот.
– Не надо. Молчи! Я все про тебя знаю. Ты вырос за полярным кругом, где шесть месяцев ночь. Тебе всегда хотелось увидеть море, – выпалила она.
– Ты перегрелась, – сказал Меф.
– Я не перегрелась. Я выросла за полярным кругом, и мне всю жизнь хоте… а-а-а!
Меф внимательно посмотрел на Дафну.
– Теперь я схожу за чаем. А ты сиди здесь и жди меня! – сказал он.
– Может, не надо? Там целая толпа психов! Я это точно вычислила, потому что я тоже уже псих! – жалобно проговорила Даф.
Меф ободряюще улыбнулся ей и, в профилактических целях ткнув Ромасюсика кулаком, вышел в коридор. Старушка с подстаканником, студент с полотенцем и татуированный дылда успели таинственно сгинуть. Меф прошел вагон из конца в конец, недоумевая, кто мог напугать Даф. Он уже возвращался, когда дверь одного из соседних купе распахнулась, и навстречу Мефу выскочили двое приземистых лысых мужчин с плоскими, лишенными выражения лицами, подобные которым встретишь разве только в Нижнем Тартаре.
Один из них рванулся к Буслаеву, но второй схватил приятеля за рукав и, втащив его обратно в купе, захлопнул дверь. Уже сквозь дверь Меф услышал, как он закричал:
– А ну сел, сволота! Попалить нас хочешь, гнида? Была команда «добро»! Команды «фас!» не было!
Все произошло почти мгновенно. Меф не успел даже материализовать меч.
«Это, похоже, «мальчики Лигула». На «зомбиков» Спуриуса они не тянут», – подумал он, запоминая на всякий случай номер купе. Ага, девятое.
Буслаев еще разглядывал номер купе, когда кто-то решительно отодвинул его в сторону.
– Кыш, пацаненок! Не мельтеши!
Мимо Мефа прошествовала могучая дама. Обычно мешковатые спортивные костюмы скрывают мускулатуру, однако мощную мускулатуру дамы скрывать было бесполезно. Волосы короткие. Лоб мясистый и низкий. Мефу показалось, что дама очень похожа на валькирию Таамаг.
Могучая дама равнодушно миновала купе с деградантами из Тартара и скрылась в купе № 4.
«Ага! Запоминаем: купе № 9 – мордовороты Лигула. Купе № 4 – валькирии. Значит, свет тоже подстраховался», – подумал Меф. Настроение у него улучшилось настолько, что, возвращаясь к Дафне, он по рассеянности дернул не ту дверь.
И сразу по внезапно воцарившейся тишине понял, что попал не туда. Однако отступать было уже поздно. По углам купе дрожали три пепельно-бледных туриста с рюкзаками. Между ними на грязном коврике, составляющем непременный атрибут всякого фирменного поезда, валялись осколки разбитого сосуда.
У столика клубился мутный, недавно материализовавшийся ифрит с лицом капризного пианиста, которому доброжелательно предложили провести концерт на баяне, так как рояль разбил ребром ладони каратист, вошедший в раж во время показательного выступления.
Ифрит был устрашающе огромен. Тесное купе едва вмещало его пышные телеса. Бритая синяя голова была покрыта буграми. Едва Меф вошел, выпуклые глаза ифрита перенацелились на него. В совиных зрачках ползли подмосковные елочки. Мефа это не удивило. Ифриты, особенно те, что долго отсыпались в сосудах, ребята малость тормозные. Всех, что были потолковее, Лигул давно трудоустроил на службу мраку.
Меф уже хотел выскользнуть, когда до ифрита наконец дошло, что в купе произошли какие-то изменения.
– Ты кто будешь, ничтожный? – грозно спросил он.
При каждом новом слове из его рта вырывался розовый дымок.
– А ты кто будешь, о чтожнейшейший из чтожных? – спросил Меф.
Ифриты говорят на всех языках мира, но на всех одинаково плохо, так что игру слов с ними можно позволять себе любую. Главное, чтобы лицо казалось серьезным и голос не прыгал.
– Саид ибн Юсуф. Гроза Малой Азии и Всея Востока. Король ночного тумана. Опустошитель городов и селений, – с гордостью представился ифрит.
Меф не стал падать ниц. Ему было известно, что ифриты большие любители похвастать. Найди на любой помойке десяток ифритов и – можно поклясться! – все они окажутся царями царей.
– А теперь отвечай, как твое имя, если хочешь жить! – потребовал ифрит.
– Умоляю, величайший, не убивайте меня! Ромасюсики мы, – представился Меф, справедливо решивший, что собственное имя лучше не светить. Едва ли ифрита послал свет. Он с ифритами не связывается.
Ифрит великодушно кивнул.
– Так и быть. Пока не убью. Ты человек?
– Человек, – грустно признал Меф, делая виноватое лицо.
– Ненавижу людей! – нахмурился ифрит.
Туристы по углам затряслись, прячась за рюкзаки.
– А стражей? – спросил Меф, пытаясь осторожно выяснить, кому ифрит служит: Спуриусу или Лигулу.
Ифритам можно задавать любые вопросы. Создания хаоса, они рабы своих желаний, часто смутных и им самим малопонятных, а вот любопытства лишены абсолютно.
Саид ибн Юсуф погрузился в раздумья. В его правом глазу еще ползли елки, однако в левом уже появился Меф. Буслаев подумал, что выражение «доходит как до жирафа» легко можно переделать в «доходит как до ифрита».
– Ненавижу стражей! – сказал наконец ифрит.
– И света, и мрака? А кого больше? – уточнил Меф.
Саид ибн Юсуф зевнул, став на миг совсем прозрачным.
– Всех. От стражей много хлопот. Они вечно чего-то хотят. Нельзя отдохнуть. Поспать. Подумать. Хаос был проще.
Так и не выяснив, кому служит ифрит, Меф взялся за ручку двери. Он не был расположен слушать воспоминания ифрита о хаосе, тем более что одно слово от другого отделяло секунд пять.
– Ну я пошел! – сказал Меф.
– Никуда ты не пойдешь! Ненавижу, когда кто-то куда-то идет!
Ифрит недружелюбно насупился. Его взгляд превратился в стальной клинок, вонзившийся в дверь в трех сантиметрах от уха Мефа. Это была не атака, а предупреждение. Меф это прекрасно понял. Ифриты способны и на большее. Все же Меф решил не потворствовать прихотям ифрита. Он материализовал меч и несильно ударил по мешавшему ему клинку. Клинок рассыпался. Ифрит грустно потер переносицу.
– Эй, не по глазам! Ненавижу, когда по глазам! Так бы и сказал, что ты один из этих! – возмутился Саид ибн Юсуф.
– Из кого из этих ?
– Ну которые командуют!.. – не стал уточнять ифрит. – Ненавижу, когда командуют!
– Ты все ненавидишь. Хоть что-то ты любишь? – спросил Меф, несколько утомленный однообразием.
После надлежащих раздумий ифрит покачал головой.
– Ненавижу что-то любить. Это хлопотно, – признал он.
С этим суждением сложно было не согласиться. Любить действительно хлопотно, вот только не любить как-то пусто.
– Как ты здесь оказался? Кто тебя прислал? Задание! – потребовал Меф, пользуясь правом сильного. Раз уж ифрит признал «Ромасюсика» одним из командиров, теперь он не изменит своего мнения. Это не в привычках ифритов.
Ифрит попытался сосредоточиться. Газообразному существу это всегда сложно.
– Не помню, – опечалился ифрит.
– А ты соберись! – посоветовал Меф.
Ифрит попытался собраться. Глаза Саида ибн Юсуфа, вращавшиеся в глазницах, уставились на Мефа.
– Вспомнил!
– Ну и зачем?
– Чтобы я убрался, когда все будет закончено.
– Что закончено? – не понял Меф.
Ифрит сделал мягкими ладонями округлое движение.
– Все. Кто бы ни победил, я должен замести следы. Вот только не помню, должен ли я при этом кого-то убивать. Это как-то ускользнуло от моего сознания, – сказал ифрит и задумчиво посмотрел на туристов. Вначале ему удалось перенацелить один глаз, а две секунды спустя и другой.
– Может, я должен убрать их? – с надеждой предположил он.
В рюкзаках у туристов загремели миски и кружки.
– Нет. Видимо, все-таки не их, – признал ифрит. – Кажется, вспомнил. Я должен прикончить какого-то Беслаева, если этого не сделают до меня. Ты не встречал Беслаева, Рома ибн Сюсиль?
– Нет.
– Жаль! Если встретишь – убей! – вздохнул Саид ибн Юсуф. – А теперь иди, Рома ибн Сюсиль! Я теряю энергию от пустых разговоров.
Он отвернулся от Мефа и уставился в окно.

* * *

Даф пальцем проткнула фольгу на банке с кофе. Она любила этот звук, как и тот первый аромат, который вырывается из банки мгновение спустя. В нем была надежда.
Прасковья, сидевшая с ней рядом, втянула носом воздух и знаком показала Дафне, что она тоже хочет. Дафна кивнула, хотя с ее точки зрения в том, как Прасковья щелкнула пальцами, было много барского. Это было движение человека, с рождения окруженного слугами, человека, которому и в голову прийти не может, что какое-то из его желаний может оказаться невыполненным.
Меф сказал, что тоже не откажется от кофе.
– Вот и сходи за кипятком! – потребовала Даф.
Меф сам не пошел, но послал Ромасюсика. Шоколадный юноша встал и, вздыхая, точно наступил его последний час, потащился. Отсутствовал он довольно долго, однако вернулся живой и невредимый. Меф поспешил задвинуть за ним дверь. Когда он задвигал ее, пергамент, лежавший в кармане, обжег ему кожу, как горчичник. Это как минимум означало, что он испытывает беспокойство.
– Ну как? Без приключений? – спросила Дафна у Ромасюсика.
За несколько проведенных вместе в тесном купе часов она постепенно привыкла к Прасковье и Ромасюсику. Они были враги, но враги близкие, привычные, почти родные. Куда больше страшила неизвестность.
Ромасюсик заверил ее, что все «вполне так писфулли».
– И не встретил никого? А чего так долго?
Шоколадный юноша поведал, что коридор перегородила дородная девица. С ней рядом стоял крепкий мужик, набитый едой, как ходячий холодильник, и задиристо косился на него, Ромасюсика. Он, Ромасюсик, не стал рисковать и налил кипятка в соседнем вагоне.
– Ладно, давайте пить кофе! – сказал Меф.
Даф всмотрелась в Ромасюсика и удержала его за руку. Сердце подсказало ей заглянуть в чемодан. В боковом кармане она нашарила серебряную ложку, которой три минуты назад там точно не было. Стоило ей окунуть ее в кипяток, как вода зашипела и стала синей.
Разгневанный Меф притянул к себе Ромасюсика.
– Так это ж не яд, а просто сонное зелье! Я хотел, чтоб вам спалось лучше! Заботился! – воскликнул тот с обидой.
Прасковья сидела в углу купе, поджав колени. Она была похожа на пантеру. Гибкая, худая, с дремлющими щелочками всевидящих глаз. Стакан с кофе клокотал и кипел у нее в руке, в то время как у Мефа и Дафны вода была лишь теплой – не больше. Еще более странным было то, что Прасковья пила кофе большими глотками, точно вообще не замечала, что происходит с водой.
Ромасюсик раскладывал вещи. Меф наблюдал, как на столе перед ним вырастает аккуратный ряд предметов. Салфетки, маникюрные ножницы, два пузырька, подписанные «venena». Заметно было, что к путешествию Ромасюсик подготовился серьезно.
Среди прочих вещиц оказался и стилет, который шоколадный юноша выложил на стол с большой осторожностью. Буслаев усмехнулся. Судя по слабому свечению, это был артефакт-перевертыш, дожидавшийся минуты, когда кто-нибудь посторонний возьмет его в руки и он вонзится ему в сердце на всю длину клинка.
– Дружочек, не отрежешь колбаски? Прашечка очень любит колбаску! У нее низкий гемоглобин! – невинно попросил Мефа Ромасюсик, извлекая палку полукопченой колбасы.
– Запросто! – согласился Меф и, не глядя, трижды рубанул мечом. Три тонких ломтика колбасы упали Ромасюсику на колени. – Шкурку снимешь сам! – сказал Меф.
У Ромасюсика запрыгала челюсть. Он послушно снял с колбасы шкурку и больше к Мефу не приставал. Прасковья же только усмехнулась. Меф прекрасно понимал, что для нее это были не покушения даже, а так, забава. Сама дав клятву не нападать, она позволяла Ромасюсику резвиться, отлично зная, что его шоколадные потуги жалки и бесполезны.

* * *

Поезд долго полз по низине. Ничего не было видно, кроме подступившего почти к самым путям мелколесья. Изредка застенчиво проскакивали болотца. Уже где-то между Тулой и Орлом леса куда-то попятились, и поезд все чаще стал выскакивать на живописные, взрезанные оврагами лесистые долины. Прекрасные, сказочные места! Изредка попадался шлагбаум у свежепокрашенной будки, в которой царила женщина в неизменном оранжевом жилете, стоящая на пороге с флажком, а за шлагбаумом – длинный терпеливый хвост машин.
Ближе к городам начиналась пестрая толкотня дач. Какой-нибудь дорогой трехэтажный особняк втискивался между смешных щитовых домишек и с редким отсутствием воображения пытался отгородиться от них высоким забором.
Или, случалось, какой-нибудь кособокий, но отважный домик набирался храбрости и подскакивал к путям совсем близко. Тогда видно было, что на крыльце сидит семейство, рассеянно смотрит на поезд и жует.
– Бедные люди! Если бы я жил у железной дороги и видел в день сотни поездов, мне постоянно хотелось бы уехать. Все равно куда – лишь бы уехать, – сказал Меф.
– Тут ключевое слово «сотни». Глаз замозоливается, и ты вообще перестаешь что-либо замечать. А вот если один поезд в день – тогда да, хотелось бы, – поправила его трезвомыслящая Даф.
В дверь внезапно постучали. Ромасюсик вздрогнул. Дафна на всякий случай проверила глазами, далеко ли флейта. Даже Прасковья подобралась. В ее руке появился маленький, совсем неопасный с виду ножик. Стук в дверь повторился. Меф открыл. В купе просунулся крепенький старичок с бегающими глазками.
– Сыночки, хотите яблочков? А то набрал в дорогу – теперь, боюсь, испортятся! – предложил он, глядя почему-то на Даф, которая менее прочих похожа была на сыночка.
«Сыночек» Даф поблагодарила, сказав, что яблок они не хотят. Над головой у старичка была хорошо заметная, с коричневыми размытыми разводами аура отравителя. Старичок покрутился в дверях еще секунд десять, зорко оглядел купе и, все же оставив на столе несколько яблок, удалился, ласково воркуя.
– А вот и первый посланец Спуриуса! Пока что, думаю, это был разведчик! – представила Даф.
– А яблоки зачем? – спросил Меф.
– Яблоки это так, на «авось прокатит!»
– Он мне сразу не понравился. Такими ласковыми бывают только садисты, – проворчал Меф. – Но почему ты думаешь, что его послал Спуриус?
Даф только улыбнулась. Не могла же она сказать вслух: «Я почувствовала, что Ромасюсик с Прасковьей видят его впервые и совсем не ждали».
Ромасюсик взял яблоко и с аппетитом захрустел. До этого момента Меф не подозревал, что шоколадный юноша вообще способен принимать пищу. Оказалось, запросто.
– Банальный мышьяк! Я хаваю айдию, что он держит нас за лохов. Даже обидно! – заявил Ромасюсик, облизываясь.
Российскую границу в Белгороде и вторую границу, украинскую, в Харькове, они проехали без приключений. Таможенники входили в их купе уже бледные, с отрешенными лицами. В глазах – страдание и тоска. У одного – молодого – голова была точно белой пудрой посыпана. Видно, ему много чего пришлось увидеть.
Этот поседевший бедолага не отреагировал даже, когда выпендривающийся Ромасюсик достал целую пачку паспортов. Французские, немецкие, датские, польские, американские и несколько российских. Все были с его фотографией, но на разные имена.
После границы Меф дальновидно не стал плотно закрывать дверь и оставил небольшую щель, чтобы видеть все, что происходит в вагоне.
После старичка-отравителя от Спуриуса больше никто не приходил. Сам Спуриус, если, конечно, он был в поезде, предпочитал таиться. Слишком много у него тут было врагов – и свет, и мрак. Меф вообще смутно понимал, на что именно Спуриус рассчитывает. Пробиться сквозь такую охрану почти нереально.
В коридоре постоянно дежурил кто-то из валькирий. Уходила одна, и тотчас, будто случайно, появлялась другая. Меф уже понял, что валькирии занимают два купе, № 4 и № 5. Мордовороты же Лигула, кроме девятого, занимали еще 8-е.
Принадлежность «Я вырос за полярным кругом, где шесть месяцев ночь» установить так и не удалось. Чьи они были? Лигула? Спуриуса? Союзники валькирий? Даф пыталась определить по ауре, однако аура у всех троих была нейтральная, что могло означать как полное отсутствие дара, так и высочайший уровень подготовки.
Студент, старушка и громила в татуировках паслись у дальнего туалета, занимая его по очереди. Саид ибн Юсуф из своего купе так ни разу и не показался. Ифрит был ленив.
Часов в одиннадцать, когда в вагоне потушили лампы, оставив лишь дежурное освещение, Меф перебрался на верхнюю полку. Поезд умиротворенно качало. Казалось, он движется короткими толчками. Даф уже лежала на соседней полке. На груди у нее была флейта. Ладонью Даф придерживала ее, а мундштук почти касался губ.
Рядом бдительно свернулся Депресняк. Правый глаз кота спал. Левый был обращен на дверь. Порой где-то внутри кота рождался угрожающий скрип. Это обычно происходило, когда мимо двери проходил кто-то, вызывавший у кота тревогу. А таких, судя по всему, было немало.
Даф ободряюще улыбнулась Мефу. В полумраке вагона зубы ее блеснули белой полосой.
– Можешь подремать. Когда надо – я разбужу, – полушепотом пообещала она.
Меф правильно понял это «когда надо». Мрак предпочитает нападать незадолго перед рассветом, в тот зыбкий «час самоубийц», когда силы света ослаблены, силы же тьмы, напротив, на подъеме.
Меф заставил себя закрыть глаза. Не стоит расходовать силы попусту. Растраченных сил не хватит на рывок – мгновенный и яростный. Пергамент Кводнона шевелился в кармане рубашки. Ощущение было неприятное, точно кожи Мефа касалась сырая рыхлая медуза. Ослабленный эйдос Улиты, напротив, не подавал признаков жизни.
Меф заставил себя нырнуть в чуткий и бдительный сон, чем-то сходный со сном Депресняка. Он спал, не выпуская из ладони рукояти меча, а из сознания мыслей о близости врага. Спустя два или три часа он услышал негромкий лязг, точно где-то близко оборвалась цепь. Меф ощутил, как вагон несколько раз несильно толкнуло. Он прокатился немного, затем стал замедлять ход и встал.
Меф приподнялся на локте и выглянул в окно. Он рассчитывал увидеть огни станции, однако никакой станции не было. Со всех сторон их окружала мгла. Даже луна – это всевидящее око тьмы – и та видна была едва-едва.
– Даф! – негромко окликнул Меф, чувствуя, что она не спит.
– Ты понял, что случилось? – услышал он ее напряженный голос.
– Нет.
– Кто-то отцепил вагон! Поезд ушел, а мы остались.
Сжимая меч, Меф спрыгнул и врезался во что-то мягкое. В полумраке он увидел Ромасюсика. Тот сидел на нижней полке и дрожал. Его большое пухлое лицо от страха казалось цвета молочного шоколада.

Глава 15
«А не погоуить ли нам к нашим хомам?»

Всякий знает, что человеку, который ест много и бессистемно, грозит телесное ожирение. Но равно как существует ожирение физическое, существует и ожирение душевное, происходящее от бессистемного и неразборчивого поглощения информации. И это второе ожирение гораздо вреднее первого.
Книга Света

Меф отыскал Прасковью. Глаза ее светились в темноте, как у Депресняка. Казалось, в купе два кота – один на верхней полке, другой на нижней. Уютно поджав под себя ноги, Прасковья пила минеральную воду. От Мефа не укрылось, что вода не думала ни кипеть, ни замерзать. Это означало, что воспитанница Лигула спокойна как удав.
– Спуриус рядом. Чего сидишь как трусливый вахлак? Иди убей его, мой прекрасный герой! А я, так и быть, тебя поцелую!  – картонным голосом произнес Ромасюсик.
Даф примирительно коснулась руки Мефа.
– Не выходи из себя, пожалуйста! А то ты, когда из себя выйдешь, потом обратно долго не заходишь, – шепнула она.
Меф кивнул и с мечом в руке шагнул к двери.
– Не высовывайся! Там сейчас и без тебя будет тесно! – посоветовала Даф.
Она была как всегда дальновидна. В соседних купе тоже обнаружили, что вагон остановился. Захлопали двери. По коридору навстречу друг другу прокатились две яростные волны. Звон мечей. Крики. Яркая, очень длинная вспышка, составившаяся из трех или четырех вспышек, залила коридор, точно прилипнув к дверной щели.
Ромасюсика била крупная дрожь. Он так трясся, что с него осыпблась шоколадная перхоть. Внезапно губы его разомкнулись, и он чужим голосом произнес:
– Ага, а вот и копья валькирий! Все-таки Спуриус не дурак! Стравил мордоворотов моего дядюшки с валькириями! Интересно, много будет трупья? 
«Получается, Прасковья знала про валькирий», – сообразил Меф.
Он опустился на колено и развернул меч клинком к двери, оперев его на сгиб левой руки. Если дверь сорвут, в тесном купе рубиться невозможно. Только колоть.
После первой короткой стычки в коридоре воцарилась относительная тишина, изредка прерываемая одиночными вспышками копий. Похоже, валькирии загнали стражей мрака в их купе и мешали высунуться в коридор.
Мефу, чей слух был напряжен как струна, почудился голос Эссиорха, вопрошавший кого-то:
– Вы действительно хотите причинить детям вред? Я не ошибаюсь? Возможно, я не понял пока истинный смысл ваших побуждений? Возможно, они величественны?
– Что ты зря болтаешь? Мочи их! – заорал кто-то второй, видимо, Корнелий.
Меф почувствовал, что Корнелий подпрыгнул от нетерпения и в прыжке быстро размахивает кулаками. Впечатлительные китайцы назвали бы это движение: «заяц играет на барабане» .
Неожиданно в правой части вагона послышался короткий женский крик и звон мечей. Стало ясно, что кто-то из темных стражей удачно телепортировал прямо посреди валькирий и напал на них.
Копья валькирий перестали вспыхивать, и по коридору вновь прокатилась темная волна. Это уцелевшие тартарианцы Лигула ринулись в последнюю атаку.
– Да. Трупья будет много , – голосом Ромасюсика произнесла Прасковья.
Сквозняк, коснувшийся потной спины Мефа, заставил его оглянуться. В окне вагона что-то навязчиво белело. Меф не сразу понял, что это лицо. Для лица у него был слишком большой и точно зачеркнутый рот. Ага, это же он держит в зубах нож, рукой пытаясь отжать окно вагона!
Меф узнал отравителя, решившего выступить в новом для него амплуа. Меф хотел нанести укол мечом, но раздумал. Тем более что Прасковья нашла выход первой. Привстав, она хладнокровно просунула в щель руку и дернула отравителя за волосы. Тот попытался удержаться, но удерживаться было не за что. Не выпуская из зубов ножа, отравитель свалился на насыпь.
«Крыша! Я могу выбраться на крышу вагона!» – внезапно понял Меф.
Повиснув на окне, он решительно дернул его вниз. Окно, как нередко бывает в поездах, поддавалось неохотно, точно делало величайшее одолжение. Лишь после пятого рывка Меф открыл его настолько, что сделалось возможным, запрыгнув ногами на столик, вылезти наружу.
Спрятав клинок в наспинные ножны, Мефодий оглянулся на Дафну:
– Оставайся в купе! Я посмотрю, что там и как – и вернусь!
Не дожидаясь, пока Дафна начнет его отговаривать, Меф по пояс высунулся из вагона. Руки стали шарить по металлу в поисках, за что зацепиться. Ага, что-то нашлось!
С силой оттолкнувшись ногой от окна, Меф животом упал на закругленную часть вагона и, помогая себе коленями, стал карабкаться. В какой-то момент он едва не сорвался, но пальцы счастливо нашли очередную опору. Как все-таки удачно, что Дарвин произошел от обезьян и научил некоторых людей лазить!
Поняв, что он больше не скатывается, Меф вскочил, оглядываясь. Он уже почти расслабился, когда внезапно услышал смех. Буслаев резко повернулся и не сразу осознал, что этот темный, малозаметный на крыше вагона силуэт – человек.
Кто-то сидел, по-турецки скрестив ноги, и с любопытством разглядывал Мефа.
– Не узнал? – услышал Буслаев глуховатый голос.
– Нет.
– Плохо. Это ведь уже третья наша встреча, хотя не узнать меня во время второй было простительно. А если так?
Он поднял руку, и брызнувший с его ладони свет озарил морщинистое лицо. Одновременно Меф увидел, что на коленях у человека лежит узкая, сильно загнутая сабля. Саблю он не забыл. Так уж была устроена память Буслаева, что оружие она сохраняла дольше, чем людей. Хотя этот человек был особенный. Человек-одуванчик с кроличьими зубами.
– Азеф! – воскликнул Меф.
– А вот теперь вижу, что узнал! – удовлетворенно произнес человек-одуванчик. – Хотя теперь ты можешь звать меня иначе. Рано или поздно ты все равно догадаешься, что старик, оказавшийся на крыше вагона в окрестностях Мелитополя, пришел сюда не затем, чтобы принимать солнечные ванны.
– Спуриус!
Меф незаметно прикинул расстояние. Прыжка в два успеть можно. Меч, правда, придется выхватывать на бегу.
– Я думал: Спуриус – молодой, красивый страж, – сказал Меф, постепенно набираясь внутренней решимости для атаки.
По сморщенному лицу прошла судорога.
– Я и был таким до того, как Лигул наложил на меня проклятие мрака! Ты не представляешь, что такое быть проклятым! Тебе известно, что это Лигул предал меня? Шепнул златокрылым, где меня ждать!
Меф промолчал.
– Так вот. Ты будешь смеяться, но я благодарен ему. Без Лигула я многое бы не понял и не узнал. Он поставил меня в условия, когда я должен был либо спешно поумнеть и познать природу истинного зла, либо погибнуть. Как видишь, я выбрал первый путь и преуспел. Я – жалкий страж без эйдоса, сумел не только не исчезнуть, но сохранить и преумножить свои силы!
– Это вы отцепили вагон и отправили к нам типа с ножом?
– С ножом? – не понял Спуриус. – А, это была приманка! Я думал, ты сам догадаешься вылезти на крышу – это же так очевидно, но ты оказался малость туповат. Пришлось послать к тебе живую подсказку. Надеюсь, она все еще жива? Хотя не имеет значения. Сколько их было у меня, этих тел, отрекшихся от своего эйдоса. Но, увы, все тела быстро умирают. Они слишком слабы и ветхи, чтобы долго вмещать мой дух.
Меф незаметно вынес вперед левую ногу. Так удобнее будет стартовать.
– Вы их сжигаете! – сказал он, вспоминая, как мучительно темнело лицо молодого мужчины – там, у окна общежития. Как он ломко шел и упал лицом вниз. Чем дольше Меф об этом думал, тем больше решимости накапливалось в нем для прыжка.
– Ну примерно так. Хотя я все же предпочитаю думать, что они умирают сами. Выбор-то сделали они! – небрежно произнес Спуриус.
«Раз…» – мысленно стал считать Меф. Сказать «два» и тем более «три» он не успел.
Спуриус неторопливо поднял руку. В ладони у него блеснули маленькие песочные часы. Разжав пальцы, он лениво уронил их на крышу. Высота была небольшая, но часы лопнули сразу. Песок стал вытекать. Его оказалось неожиданно много для таких маленьких часов. Он растекался во все стороны, бело-желтой изморозью охватывая вагон.
Когда изморозь приблизилась к его ногам, Меф подпрыгнул и, швырнув себе под ноги свитер, до того обмотанный вокруг пояса, опустился уже на него. Он услышал негромкий хруст, точно там, внизу, под свитером, было мелкое стекло.
– Идея со свитером была недурной. Хотя тебе ничего не грозило. А вот тем, что внутри вагона, да… – одобрил Спуриус.
Доказывая это, он ковырнул изморозь желтоватым ногтем и облизал ноготь с преувеличенным наслаждением.
– Ты, конечно, хочешь знать, что это. Магия замороженного времени, – охотно пояснил Спуриус. – У тех, что внутри, мы уворовали примерно час жизни. Валькирии, стражи мрака… Теперь они стоят там и ждут, пока кто-нибудь преодолеет свою лень настолько, чтобы ткнуть их клинком. Так и быть, я это сделаю, но позднее. Вначале надо разобраться с тобой.
– Да, но почему… – недоумевая, начал Меф.
– Не лопнул эти часики, пока ты был внутри, а потом спокойно не забрал пергамент? – перебил его Спуриус. – Ответ прост: пергамент чей? Кводнона. Плюс его силы, которые все еще в тебе. Итого, Кводнон плюс Кводнон. Слишком много для бедных часиков… Ну, приступим!
Спуриус встал, вытянув правую руку в сторону Мефа. Буслаев увидел, что в ладони у него пистолет. Небольшой, внешне нестрашный. Скорее всего, «глок» или «вальтер». В отличие от Чимоданова, Меф никогда не был знатоком этих автоматических аккуратных игрушек, плюющихся смертью. Спуриус держал его по-спецназовски, боком, чуть согнув руку в кисти. Не верилось, что там, внутри, упакована смерть.
Меф сосредоточился на пистолете. Он не был уверен, что сумеет остановить пулю в полете. А вот заставить затвор заклинить – дело другое. Подчиняясь воле Мефа, предохранитель пополз было вверх, но вдруг остановился и вернулся на прежнее место. Меф ощутил, что сила Спуриуса ничуть не меньше его собственной, а практического опыта применения дара куда как больше.
«Ничего. Можно выставить завесу непроницаемости. Другое дело, что долго я ее не продержу», – прикинул Меф.
– Не бойся! – сказал Спуриус с внезапным участием. – Этот пистолет не для тебя. И пуля не для тебя. Если бы все можно было решить стрелой или пулей, тебя убрали бы еще в Москве, как ту валькирию. Надеюсь, ты слышал об этом, или тебя, как обычно, не поставили в известность?
– Но тогда зачем… – начал Меф.
Его опять не дослушали.
– Ты до сих пор не понял? Тебя защищает эйдос. Я могу убить тебя в схватке и никак иначе. Не будь у вас этой защиты, мрак давно бы прикончил всех лопухоидов. Теперь же ему достаются лишь те, что ослабели и пали. С головы же других не может упасть даже волоса.
– Если так – почему погибла валькирия?
– Она сама сделалась уязвимой, запятнав себя кровью.
– Но она убивала слуг мрака!
– И что? Даже жук вменяется во грех, если он убит с удовольствием.
Дуло продолжало смотреть на Буслаева, мешая ему сосредоточиться.
– А для кого тогда пистолет?
– Сейчас поймешь! – пообещал Спуриус и мягко спросил, обращаясь к кому-то: – Ты готов?
– Да, повелитель, – покорно отозвался голос за спиной у Мефа.
Меф хотел повернуться, но ему внезапно пришло в голову, что это обманка. Этот голос – магический морок. Спуриус хочет, чтобы он, Меф, оглянулся, чтобы застрелить его в спину.
– Я возьму его? Ты не возражаешь, дружок? – вкрадчиво задал вопрос Спуриус.
– Оно уже давно ваше, – заверил его все тот же покорный, но испуганный голос. – Только очень прошу: выполните свое обещание!
– Договорились, дружок! Только не сопротивляйся! Я не хочу, чтобы твое тело поломалось, как тело того труса у общежития.
– Да, повелитель!
– Ну и отлично! Начнем!
Внезапно Спуриус согнул руку в локте и деловито выстрелил себе в середину лба. Пистолет щелкнул неохотно и негромко, точно взбрехнула сытая и сонная собака. Тело Спуриуса, с которого хозяин сам снял защиту, завалилось набок и тяжело скатилось с вагона.
Меф вскрикнул. От неожиданности он присел, а после, опомнившись, на четвереньках перебежал к краю вагона. Заглянул вниз. Тело старика исчезло, зажеванное темнотой.
– Как видишь, дело совсем не в теле. Тело – жалкая глупая оболочка. Перчатка, которую всегда можно сбросить. Тело смертного принадлежит тому, кто владеет эйдосом. Да, многие стражи привязаны к своим телам – взять хотя бы Арея, но я это изменю. Стражи мрака по сути своей бесплотные духи, и я заставлю их вновь стать бесплотными духами, когда приду к власти, – насмешливо пообещал голос за его спиной.
Голос звучал иначе – был моложе, свежее, но вместе с тем присутствовало в нем и нечто крайне знакомое. Меф резко обернулся. За его спиной стоял Грошиков. С лица «деревенского пастушка» исчезло прежнее щенячье выражение. Теперь это был уже не щенок, а пес, прикидывающий расстояние до вражьей глотки.
– Это вы, Спуриус? – неуверенно спросил Меф.
Синеватые губы «пастушка» растянулись в резиновой улыбке.
– Допустим. Но мне безразлично, как называет меня без пяти минут покойник.
Скользнув взглядом по крыше вагона, Спуриус нашел свою саблю и подозвал ее сухим щелчком пальцев. Меф вскочил, пытаясь ввести себя в то состояние ментальной прозрачности, которая требуется в бою.
– Как вы заняли это тело? – спросил он для того, чтобы выиграть время.
Спуриус понимающе хихикнул.
– Отвлекаешь? Ну отвлекай, отвлекай! Я тоже, видишь ли, не прочь привыкнуть к новому тельцу. Новая длина рук, ног, иная скорость реакции, – заявил он, начиная последовательно, со стоп и колен, разминать суставы, как опытный боец перед схваткой.
Меф последовал его примеру. Когда разминаешься – перестаешь нервничать. Бой – это прежде всего танец, а танцевать можно лишь тогда, когда из мышц уйдет вся тяжесть, а из сознания – страх.
– Хорошее тело. Сильное, но незакачанное, мышечно раскрепощенное. В таком приятно сражаться. Правильно я выбрал паренька. Такого хватит надолго, – одобрил Спуриус.
Полузакрыв глаза, он чутко прислушивался к новому телу подобно водителю, который, пересев в новую машину, пробует газ, тормоз, выставляет зеркала.
– Я мог занять его давно, когда прежний хозяин стал принадлежать мне всеми помыслами, – разглагольствовал Спуриус, с боксерским похрустыванием вращая шеей. – Вначале он думал обо мне как о любопытной и полезной ему личности, затем старался на меня походить и, наконец, вошел в группу моих слуг, которые почему-то считали, что они мои ученики, а я их гуру. Он и сам не запомнил, когда отдал мне свой эйдос. Так, между прочим, точно мелочь из кармана.
– Те парни, в которых я швырнул сгущенкой, тоже ваши ученики? – поинтересовался Меф.
Спуриус охотно подтвердил, вскользь добавив, что это так, новички.
– И зачем вам нужно было устраивать это представление?
– Без особой цели. Минутная блажь. Мне захотелось посмотреть на тебя до того, как все начнется. Я, знаешь ли, всегда любил театральные эффекты, – признался Спуриус.
Он перестал вращать шеей. Мефа поражала та небрежная легкость, с которой он осваивался в новом теле. Скользкая крыша вагона, мешавшая самому Мефу, Спуриусу, казалось, только помогала.
– Ради забавы я действительно научил парня кое-чему. Так, парочка методик, простых как табуретка, которые наивные смертные считают продвинутыми. Из жалкого продавца отверток я сделал его преуспевающим дельцом. Позволил ему заработать на машину, квартиру, загородный дом и на все, что ценят эти олухи. Мне было любопытно наблюдать, как у него пропадает ощущение добра и зла и все заменяется эффективностью, успехом, психологической системой. Всем тем бредом, который я изобретал на ходу.
– А зачем было изобретать?
– Должен же я был как-то скоротать пятьсот лет? Пророчество есть пророчество. Его не ускоришь и не замедлишь. Опять же эти олухи добывали для меня кровь – по три капли с человека. Кровь-то мне бесполезна, я не вампир и не маг-вуду. Они не понимали главного, что этой кровью, взятой у человека с мечтой о власти над ним, они закабаляли не его, а сами себя, отрезая все пути к вечности… Забавные эти смертные, не нарадуюсь на них! Они готовы верить во все, что угодно, чуть ли не в летающий фантик, кроме того, что действительно имеет смысл.
Последние слова Спуриус досказывал, разминая ноги. Внезапно одним быстрым прыжком он подскочил к Мефу на расстояние удара и сразу отпрыгнул, держа руку с саблей вытянутой вдоль тела.
– Недурственно! Я доволен! Ну а теперь, когда мы обсудили уже все на свете, начнем! Пергамент ты мне, конечно, не отдашь?
Меф покачал головой.
– Так я и думал. Что ты там говорил про мою саблю? – продолжал Спуриус. – «Конного боя? В пешем ей только колбасу пилить?» Что ж, примерим на тебя колбасную шкурку!
Притопнув левой ногой, Спуриус выстрелил правой и, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, нанес длинный рубящий удар, сразу перешедший в укол снизу.
Мефу была известна эта техника. Каждое движение должно быть атакующим. Никаких лишних «прогонов» клинка. Никакой работы вхолостую. Атака – лучшая защита, ибо никакая защита не может быть идеальной.
Впечатляла только скорость, с которой Спуриус «взрывался», но и скорости Меф не боялся. Тренируясь с Ареем, он непрестанно экспериментировал, меняя тактики и стили. Он представлял себя то мудрящим со стойками Хоорсом, то оборотнем Яраатом, ценителем разящих топоров и вкрадчивых кинжалов. Но все же чаще он подражал самому Арею, который в сражениях был его кумиром.
Арей сражался всегда неторопливо, с дальновидной мудростью тесня врага как шахматист и готовя почву для завершающего удара, который и был финалом поединка. «Дойти до точки!» – говорил Арей, вкладывая в это выражение собственный смысл.
Меф избежал укола, просто разорвав дистанцию. Клинки даже не скрестились.
– Что, колбаска убегает? – огорчился Спуриус.
«Колбаска» ответила Спуриусу ложным рубящим в голову с переводом в ноги. Спуриус против ожидания не стал ни подпрыгивать, ни парировать. Бесконечно легко он отвел назад атакуемую ногу и, прокрутившись, как для кругового удара, атаковал Буслаева в шею. Меф, не успевший вернуть свой довольно длинный меч, ушел нырком и, проскочив мимо Спуриуса, оказался за его спиной. Когда на краткий миг их тела соприкоснулись, Меф попытался мазнуть противника клинком по ребрам, но запоздал. Настолько же бесполезным оказался и последующий удар, нанесенный при развороте корпуса к противнику. Спуриус принял его на саблю, и это был первый раз, когда клинки встретились. Меф ощутил, как тьма краткой вспышкой хлестнула его по глазам.
Враг непрерывно «подкручивался», пытаясь сблизиться. Он кружил, все время перемещаясь, заставляя Мефа атаковать пустоту и окутывая его незримой сетью.
Кроме Спуриуса у Буслаева в этой схватке было еще два врага – крыша вагона со множеством непредсказуемых выступов и размытый полумрак, к которому глаз Мефа никак не мог приспособиться. Буслаев смутно ощущал, что этот полумрак – часть того лукавого полузла, путь которого Спуриус для себя выбрал.
Заурядное тартарианское зло мечтало любой ценой отнять эйдосы, зачистив непокорных и попутно унизив свет. Полузло же стремилось оплести человека цепочкой раковых клеток. Растворить, сделать его своей частью и в конце концов уничтожить, но перед этим выжать из него все, что возможно.
«Нет удали в том, чтобы сразу отнять. Надо прежде подружиться с человеком, сделать своим другом и слугой, затем использовать, предать и убить», – именно такой была внутренняя логика существования Спуриуса.
Когда разгоряченный Меф бросился на противника, чтобы нанести ему укол, Спуриус внезапно прыгнул ему навстречу, вынося клинок во встречном ударе. Теперь все зависело от того, чей клинок прежде пронзит плоть и, насаживая ее на себя, как шашлык на шампур, ужасной болью заставит руку противника опуститься. Выбрасывая вперед саблю в несвойственном ей колющем ударе, Спуриус до хруста повернул туловище, стремясь пропустить меч Мефа вдоль тела.
Буслаев чудом успел убраться с линии атаки. Сабля Спуриуса изогнулась как змея и, устремившись вверх, зацепила волосы Мефа. Буслаев ощутил боль – не сильную, но тягучую и пульсирующую, подобную той, которая бывает, когда, подстригая ногти, отхватишь случайно кусок кожи. Спуриус взглянул на капли крови на клинке.
– О, а на волосах-то у тебя кровь! Прямо как у Кводнона! – умилился Спуриус.
– У Кводнона? – сквозь зубы переспросил Меф.
– Ну да! Помнится, слуги боялись расчесывать ему волосы. Должность была хоть и завидная, но для смертника. Одно неосторожное движение – и слуга не отправлялся в преисподнюю лишь потому, что и без того был в преисподней. А вот головы и дарха лишался в один момент.
Воспоминания о Кводноне не мешали Спуриусу со стремительностью кузнечика скакать вокруг Мефа, оплетая его. Теперь Буслаев понял, зачем Спуриус выбрал себе молодое тело, да еще переместился в него полностью, пойдя на добровольное уничтожение собственного. Дистанционной марионеткой так управлять невозможно.
Меф потом не мог вспомнить, сколько шло сражение. У него часто бывало, что время битв выпадало из памяти – слишком была натянута внутренняя струна, слишком напряжено внимание. Переменив несколько тактик, Буслаев так и не добился успеха. Напротив, он лишь позволил Спуриусу просчитать себя, чем его противник и воспользовался.
Едва отразив несколько следующих один за другим ударов и вдобавок не угадав, куда отшагнет Спуриус и что он предпримет дальше, Меф ощутил себя как человек, который, откинувшись слишком далеко на стуле, внезапно осознал, что стул вышел из-под контроля и заваливается назад. И вот ноги уже не достают до пола, а руки суетливо пытаются зацепиться за край стола, чтобы стащить с собой на пол клавиатуру или хотя бы чашку кофе.
Волна страха захлестнула Мефодия. Буслаев понял, что горячится и теряет везение – тот тонкий рисунок сражения, который позволяет ощущать противника. Как только везение потеряно, начинаешь пропускать удар за ударом практически на пустом месте. Ловишь даже случайные плюхи, брошенные наобум.
«Что бы сделал на моем месте Арей?» – подумал Меф и вдруг почувствовал, что Арей бы успокоился и… замедлился.
Да, так бы мечник и поступил, хотя замедляться сейчас казалось нелогичным. Как можно замедляться в бою, когда опоздание на полсекунды может привести к тому, что полумесяц вражеского клинка сметет голову с плеч?
Все же Меф успокоился и, насколько мог, расслабился. Одновременно он перестал думать о бое и об отдельных своих движениях, отдавшись стихии сражения. В бою нельзя размышлять или рука не успеет за мыслью. Боем можно только дышать. Меф понял, почему едва не проиграл сражение. Он бился не столько со Спуриусом, сколько с самим собой, поскольку силы для сечи Спуриус вампирил у него, у Мефа. Не просто так он долго говорил с Буслаевым перед битвой. Спуриусу надо было заронить в душу Мефа сомнение, чтобы, связавшись с ним незримой пуповиной, опустошать его, как опустошал он Грошикова и подобных ему.
Меф раздвоился. Он и подчинялся стихии, и управлял ею. Сражение все больше напоминало ему шахматную партию, где его руки и ноги были пешками, перемещения – слонами, прыжки – конями, блоки – ладьями, а клинок – ферзем. Спуриус, загнавший Мефа на край вагона и почти сбросивший его на шпалы, внезапно осознал, что роли переменились. Теперь уже он вынужден был отскакивать, спасаясь от вездесущего меча Мефа, который загонял его как зайца, отрезая пути к отступлению.
Спуриус вдруг поймал себя на том, что не может оторваться от залитого молочно-лунным светом клинка Мефа, который точно магнитом притягивает его взгляд. Это был уже дурной знак. Всякий опытный боец знает, что смотреть на клинок врага нельзя. Как только ты перестаешь воспринимать противника в целом, а видишь только меч, сразу становишься кроликом, которого за уши тянут на кухню, цинично вопрошая, как он относится к бульончику.
В следующую минуту Спуриус был загнан в дальний конец крыши и прижат к краю.
«Ну вот и дошли до точки!» – подумал Меф, готовясь двинуть своего пылающего ферзя в завершающую атаку.
Неожиданно на лице Спуриуса появилось изумившее Мефа торжество.
– Смотри: твоя светленькая приперлась тебя спасать! Какая удача! Прикончи ее, Ахмед! – внезапно крикнул кому-то Спуриус.
Уже поворачиваясь, Меф понял, что позволил обмануть себя. Спуриусу важно было, чтобы противник отвлекся. Его сабля, обратившаяся в плеть, обвила клинок Мефодия и змеей ужалила Буслаева в кисть. Боль была такой острой, что Меф сжал зубы. Сила, которой невозможно было противостоять, вырвала меч из его ладони и отшвырнула его далеко во мрак. Светящейся полосой клинок прорезал мглу и исчез в окружавшей вагон тьме.
Спуриус сделал короткое рубящее движение. Лезвие его сабли, точно бич, послушно обвило шею Мефа и своим острым краем уперлось чуть левее кадыка. Меф не мог даже шевельнуться. Стальной ошейник сдавливал ему шею.
– Не дергайся! Сам понимаешь, что будет, если моя змейка тебя ужалит! А ей этого так хочется! – произнес Спуриус нежно.
– Это был подлый обман! – прохрипел Меф.
– Не терзай мое сердце! Я не прощу себе этой лжи до конца жизни! – пообещал ему Спуриус. – Лучше спроси: почему я не прикончил тебя сразу?
– Не буду спрашивать!
– Так уж исторически сложилось, что я люблю пытки. Кроме того, мне бы очень хотелось получить у тебя силы Кводнона. Но не все сразу. Вначале надо стать владыкой Тартара. Где там наше завещаньице?
Голос Спуриуса звучал гибко и доброжелательно, точно он обсуждал с лучшим другом совершеннейшую мелочь. Только сейчас Меф осознал в полной мере, почему Спуриус казался подлым даже Арею, которого мало чем можно было удивить. Разговаривая, Спуриус не терял времени даром, обшаривая карманы Мефа. Маленький пакет с эйдосом Улиты оказался в его руке одновременно с пергаментом.
Спуриус взглянул на пергамент и ухмыльнулся.
– Как-то мне страшновато его вскрывать. Ну не загадочное ли я существо? Ты не подождешь немного рядом, пока я не посмотрю подарочек? Только никуда не уходи! – сказал он Мефу все с той же интонацией величайшей дружественности.
Спуриус отпустил рукоять сабли и жестким толчком ладони в подбородок опрокинул Мефа на крышу вагона. Буслаев попытался освободиться, но при первом же его движении клинок, как змея, куснул его в шею.
– Моя нелепая сабелька конного боя очень на тебя обижена. Не дергайся! Будь хорошим мальчиком! Подумай о чем-нибудь приятном! Например, о том, что твой эйдос, скорее всего, достанется свету! – Спуриус погрозил Мефу пальцем и тотчас, забыв о нем, занялся пергаментом.
Расправил, погладил шершавую бумагу и, опустившись на колени, коснулся лбом печати. Меф услышал, как он шепнул:
– Не мог же Кводнон, в самом деле, завещать мрак этому дауну Лигулу? Это было бы ай-ай-ай как неправильно!
Можно было решить, что Спуриус сам себя уговаривает. В голосе его послышалось нетерпение:
– Но что это я тяну? Пора вступить во владение моей маленькой империей! Не просто же так Боватингмо так долго берег для меня этот пергамент? Пора! Мрак, я иду к тебе!
Спуриус облизал губы и острым желтым ногтем решительно перерезал нить с печатью. Торопливо сдернул печать и одним движением широко распахнул пергамент. Меф увидел, как с пергамента на лицо Спуриусу хлынул дрожащий синеватый свет. Бывшее лицо «пастушка» озарилось до последней морщинки. Только теперь морщины казались трещинами в земле, в которые вот-вот хлынет раскаленная лава. Это длилось всего мгновение, но мгновение это, как в воске, отпечаталось в памяти Мефа. В зрачках Спуриуса вспыхнул темный огонь. Это была мгла, пустая, пожирающая мгла, которая, подобно черной дыре, жадно всасывала в себя все, что не могло сопротивляться.
Вскинув руки, Спуриус закричал не то от боли, не то от счастья. Это был страшный, ни на что не похожий вопль, гневным штопором ввинчивающийся в небеса. Крик птицы, дракона, человека. Крик власти и крик смерти.
«Вот он и стал повелителем мрака! Все-таки хорошо, что не я!» – беспомощно подумал Меф, и именно в этот момент на щеках Спуриуса появились провалы. Вначале лопнула правая щека, затем, быстро потемнев, левая. Десны обнажились, нос запал. На лбу проступили быстро разраставшиеся следы тления. Волосы вспыхнули и исчезли, оставив неприятный паленый запах.
Спуриус попытался отбросить пергамент, но было уже поздно. Меф еще разобрал хрип:
– Идиот! Я же сам предсказывал ему, что он умрет от нитки!
Затем последовали страшные, непередаваемые проклятия, которыми Спуриус осыпал своего вероломного хозяина. Он все проклинал, а его тело уже ссохлось до костей. Но даже кости продолжали еще биться и стучать о крышу вагона. Видимо, дух Спуриуса лихорадочно пытался покинуть мертвую плоть, но не мог, навеки связанный с ней чем-то более могучим, чем он сам.
Меф закрыл глаза. Гибкий клинок продолжал змеей обвивать ему шею. Даже сквозь зажмуренные веки Меф увидел голубую вспышку. Он почувствовал, как пергамент рыхлой медузой переполз на кости Спуриуса и, поглотив их, исчез. Завещание Кводнона было зачитано.

* * *

Через какое-то время Меф услышал скребущийся звук и бормотание. На вагон кто-то взбирался, причем довольно резво. Буслаев открыл глаза и увидел, что к нему на четвереньках ползет татуированный детина. Некоторое время он задумчиво созерцал обугленное пятно, оставшееся на месте, где пергамент настиг Спуриуса, а затем глубокомысленно хмыкнул.
– Я вырос за полярным кругом, где шесть месяцев ночь. Мне всю жизнь хотелось увидеть море! – сообщил Мефу детина и захохотал.
– Кто вы? – спросил Меф.
– Секретное подразделение света! Страж Даниил! – представился детина, озабоченно оглядывая живой ошейник Мефа. – Значит так. Сейчас сиди и терпи! Я не думаю, что будет больно, но если дернешься – я тебя предупредил!
Детина извлек флейту и, пристально глядя на клинок Спуриуса, стал играть. Звуки были неожиданно неприятные, дребезжащие, точно кто-то топтал стекло. Меньше всего они были похожи на звуки света. Меф удивился было, но неожиданно понял, что ничего странного в этом нет. Флейта лишь разговаривает с клинком на понятном ему языке, который, разумеется, не может быть языком света.
Меф ощутил, как тугая пружина клинка постепенно разжимается. Недоверчиво, настороженно клинок отпрянул от его шеи и стал медленно, как ползущая змея, спускаться по телу вниз. Теперь Меф понял смысл этого «не дергайся». Сабля стекла по плечу Мефа, по бедру и лениво поползла по крыше вагона. Детина дождался, пока ее рукоять на ладонь отдалится от ноги Мефа, и его флейта издала резкий, похожий на приказ звук.
Точно получив сигнал, сабля вновь свернулась и, как кобра, метнулась в ночь. Даниил опустил флейту.
– Что вы ей сказали? – спросил Меф.
– Если совсем кратко, я объяснил сабле, что ее хозяина больше нет. Если она тебя убьет, я ее уничтожу. Если отпустит – позволю отправиться во мрак и там, если у нее будет желание, искать нового хозяина. Вроде как сделка, – пояснил он.
– И она поверила?
– А почему нет? Артефакты мрака верят простым обещаниям света больше, чем самым горячим клятвам тьмы. И это при том, что свет никогда ничем не клянется. Клясться нам нельзя.
Меф кивнул. Он знал это от Даф.
– Кстати, что там было-то? В завещании Кводнона? – вдруг вспомнил детина.
Меф не знал.
– Я не видел. Но явно не то, на что надеялся Спуриус, – ответил он.
Детина подмигнул ему:
– Я примерно догадываюсь, в чем тут дело. Завещания Кводнона вообще не существовало. 
– Как это? Я сам его видел!
– Видел, но не читал! Не так ли?
Меф вынужден был это признать.
– Спуриус ошибся. Кводнон и не думал ничего никому завещать. Ни Спуриусу, ни Лигулу. Это противоречило бы идее абсолютного эгоизма, которая лежит в основе мрака. Странно, что Спуриус об этом не догадывался. Ведь не дурак вроде был. Видно, по той же самой причине всякий эгоист втайне думает, что он один такой. – Детина говорил таким густым басом, что это убивало всякую глубокомысленность.
Меф согнул указательный палец и костяшкой помассировал центр лба.
– Странное завещание. Завещание, которого нет, но которое убивает… – заметил он.
– Вот именно. В этом и был расчет! Загробный привет от старого друга, – согласился Даниил.
В его голосе было не презрение к мраку, а грусть.
– Кводнон знал, что все его наследники ринутся к пергаменту, и не без удовольствия устроил так, что пергамент убьет самого прыткого – того, кто первым разорвет нить. Кводнону было безразлично, кто это будет – Спуриус, Лигул или некто третий. Одного только он не принял в расчет. Того, что Боватингмо спрячет завещание от всех. Лигул тоже особо его не искал, скорее, делал вид. Он изначально не ожидал от хозяина ничего особенно хорошего, вот и не спешил. Спуриус же дернулся и проиграл.
Кто-то настойчиво забарабанил изнутри по крыше вагона. Даниил встрепенулся.
– Это Эссиорх! Там внутри битва уже закончена! Идем! – сказал он.
– А Дафна? – быстро спросил Меф, призывая свой меч и вкладывая его в ножны.
– С ней все в порядке.
Они стали спускаться. Даниил был ловок как кот. В открытое окно купе он скользнул ногами вперед и сразу разжал руки. Меф же вспомнил об эйдосе Улиты и принялся ползать по крыше. Он почти отчаялся, когда внезапно почти под коленом увидел острое голубоватое сияние. Одна часть эйдоса взволнованно полыхала, другая оставалась темной. Казалось, по центру эйдоса проходит граница.
До того окна, в котором исчез Даниил, Мефу было далеко ползти, и он воспользовался другим, тоже заботливо открытым. Спрыгнув на звякнувший стаканами столик, Меф огляделся.
– Ну как? Убил Беслаева, Рома ибн Сюсиль? – поинтересовался знакомый голос.
Меф обернулся. Туристы уже вполне освоились и перестали дрожать. Один, пухловато-грустный, созерцательно ковырял в носу. Другой, худой, с бородкой, читал, а третий – хозяйственный – решительно пилил колбасу складной саперной лопаткой. Искать нож в рюкзаке, занимавшем все пространство между нижней полкой и верхней, ему было лень.
Саид ибн Юсуф мирно зевал. Он был похож на слежавшуюся тучу, купленную в секонд-хенде.
– Э-э… Беслаев убежал. Очень быстро, – ответил Меф. – А тут как дела?
– Валькирии размазали темных. Одна заглядывала даже сюда, но меня не заметила. Как ты думаешь, Рома ибн Сюсиль: уже можно убирать мусор? – спросил ифрит.
– Думаю, да, – сказал Меф.
Ифрит лениво потянулся и стал расти, быстро занимая все купе. Туристы обеспокоенно завозились.
– Через две минуты это будет самый скучный во вселенной курортный вагон. Светлых я трогать не буду. У них, увы, потерь нет, – сообщил ифрит, готовясь выплыть в коридор.
Меф остановил его:
– Погоди, не все сразу! Перед тем как убираться, найди седьмое купе. Там будут двое – толстый парень и тонкая, бледная девушка с алыми губами. Их надо…
– Ликвидировать? – с надеждой предложил ифрит.
– Нет. Просто взять и аккуратно, бережно доставить в Тартар к Лигулу. Имей в виду, они будут возмущаться и качать права. Не исключено, что один из них представится Ромасюсиком. Не верь ему. Это просто дешевая шоколадная подделка.
Ифрит склонил голову набок и пристально посмотрел на Мефа кучно сидящими глазками, сместившимися к носу.
– Пусть болтает, что хочет. В Тартар так в Тартар…
– И осторожнее с девчонкой: она опасна! – предупредил Меф.
– Ясное дело! Все-таки наследница конторы!
Меф застыл. Прозрачное тело ифрита уже выплывало из купе.
– Пока, Беслаев! – сказал ифрит.
– Пока! – ответил Меф машинально и, внезапно поняв, как ифрит назвал его, схватился за меч.
– Расслабься! Ты не трогаешь меня – я не трогаю тебя! – махнул мягкой рукой ифрит.
Меф разжал ладонь.
– Так ты что? Все время знал? – спросил он.
Левый глаз ифрита, переползший на центр лба, лукаво уставился на Мефа.
– Ифриты не идиоты. И главное: они не любят, когда их будят. Особенно жалкие выскочки, вроде Лигула… Если спросонья ифрит слегка обознается – особых вопросов не возникнет. Мрак издавна считает ифритов растяпами.
Ифрит ухмыльнулся ртом, которому вздумалось затеряться где-то в районе шеи, – и исчез. Меф выждал немного и последовал за ним.
Турист, ковырявший в носу, исчерпал запасы полезных ископаемых, на некоторое время погрузился в раздумья, где вести дальнейшие разработки, и сунул палец в ухо.

* * *

Валькирий в вагоне уже не было. Меф понял это, когда выглянул в коридор. Видимо, они отбыли сразу, едва надобность в них отпала. Зато Меф увидел Эссиорха, затем Корнелия и, наконец, Дафну.
Корнелий стоял у самовара и пытался, подсунув голову снизу, заглянуть в краник. Этот эксперимент продолжался, пока на нос ему не упала капля кипятка. Корнелий взвыл и, отскакивая от самовара, затылком чуть не сломал Эссиорху нос.
– Ты думаешь, что делаешь? – строго осведомился Эссиорх.
– Нет! Я обычно сразу делаю то, что думаю! И вообще я так мало дружу с головой, что нет смысла с ней еще и ссориться. Оптимально сохранять хотя бы вооруженный нейтралитет, – признался Корнелий.
Как всякий опростившийся очкарик, он был достаточно мудр и обладал даром видеть себя со стороны.
Уловив за спиной какой-то новый звук, Меф обернулся и увидел Улиту. Похоже, ведьма появилась в вагоне секунду назад. Вокруг ее тела еще не померкло слабое свечение телепортации. Перешагивая через следы недавнего сражения, она приблизилась к Эссиорху и уставилась на длинную кровоточащую царапину на щеке.
– Кошек душил и поцарапался? А, святоша? – поинтересовалась она хмуро.
Эссиорх вопросительно улыбнулся.
– Так вот, святоша! – продолжала Улита, глядя себе под ноги. – Я тут чуток поразмыслила. Имей в виду! Я тебя не прощаю! И даже когда-нибудь тебе отомщу! Но все же давай общаться дальше, потому что без тебя мне как-то плоховато. Можешь считать это чем-то вроде извинения.
Эссиорх молча протянул руки. Улита покраснела как помидор, собирающийся лопнуть от собственной зрелости, и уткнулась виноватым лбом ему в плечо.
– Все-таки ты последняя скотина, что назвал меня марион…
– Погоди! – твердо прервал ее Эссиорх. – Обсуждать прошлые ссоры и особенно кто чего кому сказал – все равно что играть с зажигалкой на пороховом складе.
– Любимая игра нашего Чемодана… Ладно, забыли! – великодушно сказала ведьма и неожиданно хихикнула.
– Чего ты?
– Знаешь, как я с Хныком поступила? Я же этой ехидне должна была, и он стал тут бродить вокруг с намеками!.. Совсем достал! Пришлось взять товарища за ногу, отправиться кое-куда и держать над провалом в Тартар головой вниз. В общем, он поразмыслил и использовал свое желание на то, чтобы никуда не падать. Неглупое решение, надо признать!
– А что с Натой? Она еще покрыта коростой? – спросил Меф.
– Пока да. Но я уже разобралась, кто ее навел. А Вихрова пока не в курсе. Я придержала эту информацию для служебного пользования, чтобы можно было ее слегка помучить! – похвасталась Улита.
Меф кивнул. В том, что Улита будет мучить Вихрову, он не сомневался.
– А что у памятника? Много народу собралось?
– Толпы. Эта Ната просто шут знает что такое. Истребляет мужское население Москвы под корень. Царица Клеопатра отдыхает, – с завистью сообщила Улита.
– И среди них был тот, кто сглазил?
– Нет, конечно. Дубль пусто. Все орали как чокнутые. Бедную Нату едва не разорвали на тысячу кусков, потому что с половиной поклонников жены всякие заявились и девушки. Она ж не разбирает, кого влюблять: занят – не занят! Вот и поплатилась! – с удовольствием насплетничала ведьма.
Меф покачал головой. Похоже, вчера, когда они ехали в поезде, у Наты выдался насыщенный день.
– Так что там в результате было? Ты же сказала, что разобралась! – напомнил он.
Улита оглянулась, как бы проверяя, нет ли рядом кого-то, кто сможет сдать Нате ее секрет.
– Зеркало помнишь? Ну у которого рама из бодающихся козлов?
– Ага.
– Вихрова перед ним как-то кривлялась (мы ж без этого никак!) и охмурила молоденького офицерика, что там внутри. Просто случайно: само собой получилось. А на офицерике защита была плюс собственная ее магия отрикошетила. Все вместе и наложилось – ядреный такой коктейль… Я ее еще с недельку, может, поинтригую, а потом, так и быть, спасу.
Оставив Улиту с Эссиорхом, Меф подошел к Дафне. Не успел он ей сказать ни слова, как перед ним вырос Саид ибн Юсуф. Вид у ифрита был озадаченный.
– Тут сложность возникла. По поводу толстого парня и бледной девушки… – начал он.
– Ты их отправил? – перебил Меф, чувствуя, что Дафна, Улита и Эссиорх с удивлением воззрились на него, не понимая, какие у него могут быть дела с ифритом.
– Нет.
– Почему?
– Я брезгую.
– ЧТО??? – не поверил Меф.
– Мы, ифриты, ненавидим сильные запахи. Наши тела слишком рыхлые. Неприятный запах не выветривается из нас годами, – виновато сказал ифрит.
– При чем тут запахи? – удивился Меф.
– Да очень даже при том. С ними Лизверь. Я знаю этого типа. Он довольно назойливый. Исслюнявил их с головы до ног. Ну и вонь там! – передернулся ифрит.
Кто такой Лизверь, Меф не знал, зато это хорошо представляла себе Улита.
– Эй, мудрая туча! Не отправляй их в Тартар, – крикнула она ифриту. – Из Тартара Лигул вытащит эту парочку через пять минут, а так им обеспечена парочка веселых дней! Умоляю! Оставь все как есть, найди себе горшок поуютнее и иди спать!
Ифрит кивнул и растаял, видно, собираясь последовать совету.
Улита же, оставив Эссиорха, немедленно кинулась к купе, прильнула к двери ухом и тотчас услышала чавкающий звук. Это Лизверь в очередной раз кого-то лизнул.
– Повелительница, а повелительница! А не погоуить ли нам к нашим хомам? – непрерывно ныл Ромасюсик.
Не слушая его, Прасковья швыряла в Лизверя всем, что попадало ей под руку. Лизверь только довольно похрюкивал. Физической боли он не боялся. Близкое же присутствие духа неудач лишало «адскую Прашу» ее тартарианских сил. Только и оставалось, что колотить Лизверя каблуком спешно сорванной туфли. Удрать же от Лизверя было совсем непросто, особенно для того, чей дар был надежно блокирован.
В купе все булькало и прокисало. Под мутным взглядом Лизверя взрывались куриным пером слежавшиеся подушки и зацветал зеленой плесенью потолок.
Роняя мутные слезы, Ромасюсик непрерывно повторял:
– Повелительница, а повелительница! А не погоуить ли нам к нашим хомам?
Улита наконец вспомнила, что подслушивать нехорошо, и решила сделать перерыв. Она как раз выпрямлялась, когда вагон дернулся. Случилось это так внезапно, что ведьма не устояла на ногах и грузно села. Где-то близко послышался металлический звук, будто ударили по наковальне.
– Эссиорх, что это? – завопила ведьма.
– Сцепка. Поезд вернулся. Заметили, что потеряли вагон, – предположил хранитель.
– Так, значит, в Джанкой? – спросил Меф.
Пульсирующая песчинка уже лежала на ладони у Дафны. Улита нет-нет, а поглядывала в ее сторону, делая вид, что всякие светлые аксессуарчики мало ее волнуют.
– Да, – кивнул Эссиорх. – В Джанкой. Сделаем все, что должны, а потом сразу перенесемся к морю. Я хочу лечь прямо в прибой и лежать часа два, медленно отмокая. Чувствовать, как песок чешет тебе спину, и ни о чем не думать. А потом можно и снова в бой.
Хранитель убедился, что рядом с Мефом никто не стоит, шагнул к нему, быстро сжал ему запястье и негромко шепнул:
– Я хочу извиниться.
– За что? Ты же ничего такого мне не говорил и не делал! – не понял Меф.
– Не говорил, но думал и сомневался, что еще хуже. Мне казалось, это ноша, которую тебе не осилить. Что ты возгордишься, сломаешься и в результате вновь повернешь к мраку… Но ты выдержал первое серьезное испытание. Эта победа подарила тебе светлые крылья, пока еще внутренние, но которые, возможно, когда-то станут материальными. Для света ничего невозможного нет.